Сюжеты

Дмитрий КОРЧИНСКИЙ: НА ВОЙНЕ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ КАК ДОМА

Этот материал вышел в № 52 от 21 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

НА ВОЙНЕ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ КАК ДОМА Лидер украинских националистов УНА-УНСО и телеведущий политического шоу украинского ТВ — о войне, звездной болезни и экстремизме Украина — страна телевизионных противоречий. Все каналы до одного...


НА ВОЙНЕ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ КАК ДОМА
Лидер украинских националистов УНА-УНСО и телеведущий политического шоу украинского ТВ — о войне, звездной болезни и экстремизме
       

     
       Украина — страна телевизионных противоречий. Все каналы до одного политически корректны, не вызывают нареканий властей и вообще ведут себя прилично. Но в то же самое время вполне свободны, даже в чем-то анархичны.
       Ну, например, на канале «1+1» политическое шоу «Двойное доказательство» ведет лидер националистской организации УНА-УНСО Дмитрий Корчинский. К этому времени он побывал во всех «горячих точках», начиная с Приднестровья, воевал наемником и даже написал об этом книжку — «Смерть в толпе».
       Теперь Корчинский сменил маску боевика на должность телешоумена. Однако телезвездой себя не считает. Телевидение для него — только инструмент пропаганды, и о творчестве речи здесь вообще не идет. Он «сыграл в ящик» не ради карьерного роста или какого-то там самовыражения. Любые разговоры о телевидении Корчинский быстро переводит на политику — куда интереснее вспоминать о войне.
       Мы встретились в летнем кафе. Весьма импозантный мужчина — выдающиеся усы делают его похожим на Тараса Бульбу. Смотришь на него — и сразу ясно: перед тобой националист.
       
       — Дмитрий, вы известный авантюрист, политический деятель, боевик… Зачем вам еще и телевидение?
       — Я всегда занимался публичной деятельностью. Если бы я занимался ею лет пятьдесят назад, то телевидение меня совсем не интересовало бы. А сейчас какое-то событие важно только в том случае, если оно было показано по «ящику». Если не показали — значит, оно места не имело. И любой человек, занимающийся публичной деятельностью, вынужден с этим считаться. Это же идеальное средство пропаганды!
       — А с чего начинался революционный путь?
       — В середине восьмидесятых образовались студенческие националистические кружки. Я тогда учился в Киевском университете, на историческом факультете, правда, вскоре меня оттуда благополучно отчислили. А в девяностом году несколько радикальных организаций объединились в одну — беспартийную ассамблею. Но это больше напоминало цирк, пришлось провести чистку, и на основе этой структуры в 1991 году, во время ГКЧП, были созданы военизированные подразделения. Но время ГКЧП, к сожалению, слишком быстро закончилось. Мы хотели воевать, а оказалось, что воевать не с кем. А поскольку у нас была военизированная организация, осталась задача — найти войну. Несколько войн мы и нашли.
       — А зачем вам войны?
       — Я так живу. Я неспособен реализоваться в нормальных условиях. Если бы Союз не распался, я был бы дворником или в лучшем случае старшим лаборантом какой-нибудь археологической экспедиции. А там, где война, — там моя атмосфера, я чувствую себя как дома. Меня не устраивает любая стабильность. Я же историк и в итоге пришел к выводу, что историю способен понимать не тот, кто ее изучал, а тот, кто ее делал. Активное участие в исторических событиях дает иное понимание всего происходившего ранее. Сейчас я по-другому читаю книги, сейчас мне понятно, например, почему Наполеон не мог не пойти на Россию. Потому что революцию нельзя остановить. Наполеон не был нужен стабильной Франции, и, соответственно, ему не нужна была стабильная Франция. Почему Басаев пошел в Дагестан? Потому что все военные задачи в Чечне уже были решены, а в мирной Чечне он не нужен…
       — А в чем цель вашей личной войны? Ведь вы, как правило, воевали на стороне тех, кто не имел никакого отношения к Украине…
       — Конечно, чтобы все люди были счастливы. Человечество всегда воевало, и делало это с удовольствием. С одной стороны, это бегство от действительности. С другой — мне тогда казалось, что все эти конфликты связаны с реальными политическими проектами. Начали мы с Приднестровья. Тогда были идеи создать освобожденную территорию вроде Запорожской Сечи, набрать там народ и оттуда действовать. Это традиционный украинский путь: наши предки, которые не хотели работать, бежали на низовье Днепра, создали военную организацию, и потом эта организация распространилась на всю территорию Украины.
       Видите ли, главное изобретение человечества — разделение труда. Некоторые умеют строить — они должны строить, другие умеют разрушать — они разрушают. Я отношусь ко вторым. Я пробовал строить, но у меня ничего не вышло. Разрушать не проще, чем строить. Требуются талант, определенные навыки. Вы думаете, многие люди хорошо воюют? Ничего подобного!
       — А что значит — хорошо воевать? Метко стрелять или все-таки быть стратегом?
       — Вы не поверите, большинство людей существуют в войне, как чиновники в конторе. Они неинициативны, им всегда нужен тот, кто поставит тактическую задачу. Большинство людей неспособны выбрать себе направление стрельбы. Даже среди генералов таких единицы. Естественно, большинство людей должны работать, создавать материальные блага — в общем, жить и размножаться. Но есть люди, которые ничего не делают и за свое ничегонеделанье готовы платить собственной кровью. Они должны осуществлять управление, потому что именно они несут ответственность за принятые ими решения. Когда Наполеон решал, что Франция идет воевать, это означало, что он рискует не меньше, чем каждый из его гренадеров. Советский Союз в свое время ввязался в войну в Афганистане. Те люди, которые решали, что мы будем воевать, не рисковали — они там никогда не были. Это неправильно, руководители должны рисковать. Мне во время войны пришлось убить несколько людей, но не могу сказать, что при этом я испытывал особенную ненависть. Я испытывал животный страх. Страх смерти. Видите ли, солдат не имеет чувства убийцы, у него изначально психология жертвы. Психология и ощущения убийцы — у милиционера, судьи, прокурора. Они сажают или убивают, не рискуя. А солдат рискует: в тебя же в этот момент тоже стреляют.
       — Сейчас вы, став публичной фигурой, продолжаете сотрудничать с радикальными организациями?
       — Да, я активно участвую в деятельности некоторых из них.
       — А ваши амбиции как далеко простираются? Собираетесь баллотироваться в Раду или вообще — в президенты?
       — Я неамбициозный человек, хотя немного хотелось бы побыть кровавым диктатором. Но я бы не чувствовал себя счастливым, будучи депутатом Рады. Если это политически необходимо — возможно… В чем проблема президента? Он имеет власть, которой невозможно злоупотребить. А такая власть не имеет вкуса. Президент функционально ничем не отличается от начальника ЖЭКа. Только начальник ЖЭКа имеет дело с водопроводчиками, а президент — с министрами, которые, по сути, те же водопроводчики. Оба перебирают бумаги по восемь часов в день и общаются с неинтересными людьми. Президент сейчас не может, например, пойти в крестовый поход. Такой властью нельзя злоупотребить, она чувственно неинтересна, бледна эмоционально. Меня интересуют другие вещи — мне приходилось посылать людей на смерть, в тюрьму… Я знаю, что я в могилу унесу только свои эмоции. Их я и накапливаю.
       — В сегодняшней Украине в руководящей верхушке есть кто-нибудь, чьи политические взгляды вы разделяете?
       — Я же маргинал. А из подвала, где я обычно сижу, не видно разницы между Кучмой, Ющенко, Пинчуком и Тимошенко. Меня устроит, если то политическое поколение, которое есть сейчас, уберется как можно быстрее. Договориться с ними? Если бы можно было договориться, все бы давно это сделали. Ну о чем я могу разговаривать с Кучмой? Что такого я могу ему дать? Я в своей жизни хорошо делать умею только одно — создавать незаконные военизированные формирования.
       — И все-таки как же вы, пройдя такой путь, пришли к карьере телезвезды? Тоже в поиске новых ощущений?
       — Я бы не сказал, что я телезвезда и делаю карьеру на телевидении. Я занимаюсь двумя-тремя телевизионными проектами, которые мне кажутся сейчас полезными. Во-первых, Украина, как оказалось, на удивление, свободная страна. То есть можно буквально вести посредством телевидения революционную пропаганду. На любом другом нормальном телевидении, скажем в Британии, Германии, Франции, я не мог бы говорить то, что говорю здесь. К тому же поскольку я занимаюсь деятельностью публичной, то моя личная известность — это мой капитал. Для того чтобы меня слушали, меня должны знать. Мы делаем программу «Двойное доказательство», и этот формат очень удобен тем, что дает возможность покопаться в теме. Хотя я прекрасно понимаю, что меня туда взяли в качестве колоритного мужика, у которого более или менее подвешен язык. И только в этом качестве я интересен. Эта роль скандалиста мне подходит. Как диктор я, видимо, не слишком хорош. Журналистом я тоже никогда не был — меня не интересуют ни тема, ни собеседники. Я вообще считаю, что «Двойное доказательство» было бы гораздо интереснее без всякой публики.
       — Украинское телевидение сильно отличается от российского?
       — Конечно, на рекламном рынке России суммы раз в пять выше, чем в Украине, — совершенно другой масштаб. Для существования и развития украинскому телевидению не хватает рекламных денег, поэтому им нужны политические деньги. А в России таких проблем нет.
       — А войны похожи изнутри?
       — Нет-нет, все разные. В Приднестровье нам казалось, что это настоящая война. Через год в Абхазии мы поняли, что Приднестровье — это был курорт. А в Чечне нам показалось, что в Абхазии была не совсем война. В Чечне я сделал для себя ряд открытий. Чеченцы воевали без командования, без тыла, без связи и без разведки. И, как ни странно, именно это позволило им вести долгую войну. Если бы у них были цивилизованные вооруженные силы, инфраструктура, то война бы закончилась гораздо быстрее. Но этого не было. Каждый чеченский боевик был сам себе командир. Почему так получилось? Потому что они так живут. Чеченца не волнует, воюют ли другие, — это его личные отношения с войной, с Аллахом. Он доставал из серванта самый красивый пулемет и шел искать тот танк, который судьба предназначила именно ему. А потом садился в свой «Мерседес» и ехал отдыхать. А потом опять.
       — Если, не дай бог, случится еще где-то война — поедете?
       — Конечно. Хотя по большому счету я понимаю, что свою войну можно выиграть и здесь, в Киеве. Войну не против системы, а за то, кто будет над системой. Но для этого требуется время — еще года три.
       — Три года — не так уж и много.
       — Все великие события происходят быстро. Арабы считают свою эру — хиджу — с того момента, как Пророка побили камнями и выгнали из Мекки. А через двадцать лет после этого поражения и бегства мусульмане уже разрушили самое крупное в мире государство — Персию. Взяли штурмом Александрию и наконец сожгли надоевшую всем Александрийскую библиотеку. А через восемьдесят лет арабы уже правили территорией от Индии до Кордовы… А мы… Мы же не можем оставить своих братьев, россиян и белорусов, прозябать в фарисействе и невежестве. Конечно, мы поедем туда.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera