Сюжеты

ЗАБОЙНАЯ ДЕВЧОНКА, или ПОЧЕМУ ШАХТЕРЫ СТУЧАТ КАСКАМИ

Этот материал вышел в № 53 от 24 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Наш корреспондент Екатерина Иванова провела в шахте полноценную смену Кузбасс. Шахта «Березовская» километрах в двадцати от Кемерова. Здесь и мужчина с накрашенными глазами никого не удивит. Уголь впитывается в веки горняков… Одной было...


Наш корреспондент Екатерина Иванова провела в шахте полноценную смену
       

      
       Кузбасс. Шахта «Березовская» километрах в двадцати от Кемерова. Здесь и мужчина с накрашенными глазами никого не удивит. Уголь впитывается в веки горняков…
       Одной было страшно. С горняками — спокойнее, но ненамного. Пришлось просить представителя администрации Кемеровской области Людмилу Храмову составить мне компанию. С нами — начальник смены Владимир Судаков, его зам Олег и фотограф Макс.
       Раздевалка оказалась стерильной. Ремонт вполне европейский, чистые шкафчики, кожаная мебель. Мне даже подумалось: может, не стоит вообще переодеваться?
       Среди всей этой чистоты обнаружилась Женя.
       — Нас всего на шахте две женщины — в раздевалках. И обе — Жени. Сейчас робу принесу.
       Женя горкой сложила в углу фуфайки, брюки, толстенные рубашки, белье в целлофане, портянки, косынки, каски. По два ремня: один — для брюк, второй — для фонаря.
       Кое-как одевшись, спустились этажом ниже. На длинных рядах полок трещали фонари — заряжались аккумуляторы. Рядом на коричневых ремнях висели «спасатели» — железные коробки размером с литровый пакет сока.
       Владимир и Олег надели на наши каски фонари, затянув ремни аккумуляторов на поясе. На плечо — «спасатель».
       Мы ехали долго. На автобусе. Автобус как автобус, но влезть в него можно только по ступеньке-цепи. Иначе — никак, салон возвышается где-то на уровне груди. Ехали вроде нормально, но, когда я взялась расшифровывать километры диктофонной пленки, выяснилось, что не слышно ничего. Кроме жуткого скрипа оранжевой колымаги.
       Каким-то окольным путем от раздевалки мы выехали на трассу Кемерово — Мариинск. Странное ощущение: вокруг тебя — обычная жизнь, суетятся люди в придорожных поселках, автобус обгоняют машины, на проводах мирно сидят голуби, а съезжаешь с трассы на лысую полянку с серой пылью, и в кустах — дырка. Шахта. Ни заборов, ни ограждений. Арка из каких-то черных балок, деревянные навесы, совершенно прогнившие, мокрая (откуда в такую жару?!) земля. Скользко, сыро. Темно, хотя в метре от арки солнце может зажечь тайгу. Как будто старую беседку перенесли из какой-то сырой и холодной страны в кузбасскую жару.
       — Сюда кто угодно может войти! — говорит Храмова.
       — Не-е-е, — смеется Владимир. — Без снаряжения никто далеко не уйдет. Да и чужих там сразу заметят.
       Первые шаги дались трудно. 180 метров под землей шагать по наклонным сваям! Скользко — грунтовые воды. Свая — шириной сантиметров сорок. Поперечные доски разбивают ее на квадраты. Резиновый сапог попадает между этими минимальными опорами, скользит вниз. Приходится хвататься за ближайшую трубу.
       — Нельзя этого делать, — как-то ласково говорит Владимир. — Коммуникации. Ток. Ты каблук ставь на доски — крепче будет.
       Кое-как, проклиная все на свете, доползли до конца свай. Метров десять — слякоть, по каске стучат капли, срывающиеся со стен и потолка. Держаться не за что вовсе не из-за техники безопасности. Просто не за что. Дальше — канатка. Ржавые седла с присобаченной снизу подставкой для ног со скрипом едут под потолком. Канатка уходит вниз куда-то, где уже не берет фонарь. Точка от него быстро теряется где-то вдалеке, в темноте, куда мы и едем.
       Естественно, останавливаться, чтобы кто-то сел, канатка не будет. А стоишь ты в месиве из воды, земли, старых досок. Еще и трубы по дну проложены. Высший пилотаж — схватиться за седло руками, подтянуться, на долю секунды зависнуть в воздухе и в полушпагате с размаху сесть.
       По дороге «туда» канатка казалась мне мучением. Я вцепилась в нее руками и ногами и старательно оберегала лицо от черной грязи. «Обратно» — это было счастье.
       Сошли с канатки, горняки любезно поймали — иначе шею я бы себе точно свернула. Дальше — воздухозаборники. Три двери, две камеры. Жуткий сквозняк. А в лицо летит черная пыль с такой силой, что ни дышать, ни глаза открыть невозможно. Я боязливо вцепилась в нашего проводника Олега и передвигала ногами, полностью положившись на него.
       Что было дальше — помню смутно. Темнота, запах газа, лужи, какие-то рельсы, каска ударяется о потолок через каждый шаг. Сначала вся наша группа вежливо «выкала». После воздухозаборников сказать «вы» людям, которые за 40 минут стали тебе ближе и роднее большинства старых друзей, невозможно. Шагать начинаешь увереннее. Уже все равно — споткнешься ты, упадешь, ударишься. Главное — идти, не останавливаться. Поправить фонарь.
       Где-то слева ехала лента транспортера, пустая. На грязно-розовом (во всяком случае, таким он казался при специфическом свете фонаря) полотне — черные разводы. Именно так ездит уголь от одного штрека к другому.
       Пробираемся дальше. Уже начинают болеть ноги, явно непривычные к портянкам. Пот — ручьем, при том, что температура в шахте +6.
       — Теперь идем в метро.
       Забойное метро — вереница вагонов с углем.
       — И сколько вы за смену грузите вагонов?
       — За наряд — по триста пятьдесят вагонов. 945 тонн.
       Никогда не забуду… забой. Что это? Комнатки, где черные полуобнаженные люди колотят отбойными молотками с утра до ночи? Нет. Забой на Березовской — это лаз шириной около двух метров, высотой полтора. На дне — конвейер, горы угля. Свободного пространства остается ровно столько, чтобы ползти на коленях. Голову поднять не получается, с непривычки каска падает на глаза, косынка, спасающая волосы от пыли, уже вообще на носу.
       Слева от конвейера — узенькая дорожка, которая становится еще непроходимее из-за огромного количества шлангов и железных труб, неизвестно как закрепленных на стенах. Здесь отбивают уголь. Горняк садится лицом к стене и, своеобразным пультом управляя автоматикой, заставляет двигаться потолок... Потолок — это машина, размещенная прямо под слоем угля. Оттуда уголь падает на конвейер.
       Теоретически мы должны были ползти именно здесь, где работают горняки. Но продвигаться вперед там невозможно не только непривычным журналистам, но и шахтерам, по два десятка лет каждый день проходящим этот маршрут. Единственный приемлемый путь — конвейер. Сейчас он выключен — мы спустились в шахту в первую смену, когда, собственно, добыча угля не ведется, работают только обходчики. Произвольно нарушаю технику безопасности, заползаю на конвейер. От дорожки он отделен довольно высоким барьером, таким, что перелезть на него можно только на животе. И то закрепленный сзади аккумулятор застревает где-то в потолке. Минуты две барахтаюсь, запутавшись в трубах. Из страха отстать кое-как переваливаюсь на конвейер, упав лицом на блестящий металл полотна. Выдыхаю — здесь можно двигаться вперед.
       Владимир не оборачивается. Но инструкцию соблюдает и читает мини-лекцию про работу конвейера.
       — Сейчас он выключен, — это я уже поняла. — Перед включением раздается один короткий сигнал, потом, уже непосредственно перед тем как он поедет, — длинный.
       Владимир оборачивается и видит, как я радостно ползу по конвейеру.
       — Ты что делаешь?!
       — Я не могу…
       — Ладно, ползи. У тебя будет ровно шесть секунд, чтобы слезть с конвейера. Но вообще его сейчас включать не должны…
       Сглазил. Метров через пять раздался короткий сигнал. Я перелетела барьер, по дороге потеряла диктофон и перчатку, но чудом успела подхватить их. Конвейер тронулся. Если бы страх не подогнал меня, я бы лишилась ноги или руки.
       На пути нам постоянно попадались телефоны. То ли очень древние, то ли специальные — шахтерские, но напоминали первый аппарат Белла. Олег куда-то позвонил. Конвейер выключили.
       Уже ничего не боясь, взгромождаюсь обратно. Так мы преодолели метров 150. Под конец непроизвольно стали вырываться стоны. Жутко болела правая нога. Ползти приходилось на корточках по скользкому металлу, щедро посыпанному углем и залитому водой. Если не держаться, поедешь вперед или назад, в зависимости от наклона данного участка пути. Поэтому правой рукой я опиралась на горы угля. Периодически рука проваливалась куда-то вглубь, уголь попадал под перчатку, царапал руки.
       Забой наконец кончился. Мы вышли на вполне сносный участок. Наклона дна не было, по бокам были сваи. Идем выпрямившись. Спина радуется. Правда, все относительно. Ноги-то прямые, а наклоняться приходится — то и дело бьешься каской об очередную незамеченную балку под потолком. Если бы не каска…
       Мы просто идем, а Олег и Владимир работают. Проверяют, все ли готово к смене, все ли в порядке на «вверенном участке».
       «Сносный» участок казался совсем необитаемым. Здесь нам не попадались работающие горняки, не было никаких машин. То справа, то слева были завалы. Старые сваи не выдерживали веса отработанных пластов. Одно за другим мы проходили заваленные углем углубления в стенах. Некоторые были отгорожены от штрека крупной рабицей. Некоторые — толстыми бревнами.
       Еще в начале пути, когда мы увидели горку бревен, Олег обратил на них наше внимание.
       — Вы думаете, их как-то специально доставляют? Ха! На плечо — и пошел…
       Тогда мы еще не представляли, СКОЛЬКО надо их нести. И в каких условиях.
       Через несколько метров — канатка. Вот тут я отдохнула… Передо мной ехал Олег; не знаю, почему, но он свалился с канатки. Седло ответило жутким скрипом. В свете фонарика Олег выглядел, как тень, которая, странно подергиваясь, пытается догнать в темноте что-то, что от нее убегает. Секунд тридцать — потом снова все тихо.
       Я соскочила с канатки сама, не боясь поскользнуться, упасть. Олег заметил мою самостоятельность:
       — Как ты быстро освоилась!
       Путь наверх казался дорогой в рай. Ноги, стертые в кровь под неумело намотанными портянками, неслись по скользким деревяшкам, и скоро за поворотом показалась голубая точка. Небо. Я не держалась за трубы, не балансировала, не обращала внимания, куда я ставлю ноги. Вышла раньше всех.
       Выдохнула. Сердце колотится, как бешеное, по носу течет струйка пота из-под каски. В тени на траве развалились, прислонившись к арке шахты, двое горняков. На меня не обратили ни малейшего внимания.
       — Мужики, дайте сигарету.
       — Вы девушка?! Откуда?
       — Потом объясню. Дайте сигарету.
       Один, постарше, вытащил откуда-то из-под робы пачку. Что это было — не помню. Не заметила. Я свалилась рядом с шахтерами. Говорить не могу. Они тоже. У нас кончилась смена.
       
       Екатерина Иванова , Кузбасс., Шахта «Березовская»

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera