Сюжеты

РЕПЕТИЦИЯ БУДУЩЕГО

Этот материал вышел в № 53 от 24 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

В Авиньоне философы становятся репортерами. В текстах пьес и листовок, в эссе Жана Бодрийяра о театральных забастовках — знаки нового века …Авиньон полупуст. 15 июля, проехав по главной улице боевым строем потрепанных грузовичков и...


В Авиньоне философы становятся репортерами. В текстах пьес и листовок, в эссе Жана Бодрийяра о театральных забастовках — знаки нового века
       
       …Авиньон полупуст. 15 июля, проехав по главной улице боевым строем потрепанных грузовичков и «Ситроенов» б/у, третьего срока службы, забастовщики покинули город, «чтобы продолжить борьбу в другом месте, другими средствами». Теперь в осаде летние фестивали Парижа и этапы «Тур де Франс». Отменена премьера оперы «Сирано де Бержерак» с Роберто Аланья в заглавной роли. Не допущена на подмостки премьера «Орлеанской девы» П.И. Чайковского: Марелла Френи, солистка «Ла Скала» и «Метрополитен-опера», репетировала партию Жанны д'Арк на родном языке композитора (то бишь по-русски) и работала с оркестром по шесть часов в день.
       Но и Жанну д'Арк «аннулировали» волей народа.
       Все это — камушки некоей огромной мозаики нового столетия.
       16 июля в газете Liberation опубликовано эссе Жана Бодрийяра «Самоубийцы спектакля», написанное в эти дни. Тема философа — самая репортерская: те же «театральные забастовки» во Франции и новое поколение «сердитых молодых людей».
       Не рискуем переводить Бодрийяра с листа. Но тема его — странные, глубокие связи между восторгом, охватившим в июле 2003 года изрядную часть просвещенной публики, поддерживавшей забастовщиков, — и «стокгольмским синдромом», заставляющим заложников любить террористов. Между колоссальным спектаклем театральных забастовок 2003 года — и опытом римских террористов 1980-х, которым «удалось представить терроризм как некую форму публичных празднеств». Между обществом, сделавшим зрелищность главным нервом жизни, — и столь зрелищным протестом против этого общества.
       Бодрийяр пишет о внутренней устойчивости культуры современной Европы — и о саморазрушительной энергии, которая копится внутри стройной системы. И уже май 1968-го был свидетельством тому.
       …В полупустом Авиньоне в июле 2003 года странные знаки нового столетия точно проступают на стенах. Авиньонский театр «Карм» выставил в программе-офф спектакль «Новая Антигона: Женева-2001».
       Антигона Софокла (и Жана Ануя), как известно, заплатила сполна за попытки похоронить брата Полиника, развязавшего братоубийственную войну и потерпевшего поражение. Антигона-2001 возвращается в респектабельный родительский дом с телом возлюбленного на руках: молодой человек убит в боях антиглобалистов с полицией в дни женевского саммита. Убит случайно своим сверстником-полицейским. «Андре Бенедетто, принц авиньонского театра, защищает здесь все, что любит: угнетенных, сумасбродов, индейцев, иммигрантов, беспаспортных бродяг, театр и жизнь», — писали парижские рецензенты об авторе пьесы (он же — режиссер спектакля). Но вот увидеть Антигону-антиглобалистку на сцене не удалось. Спектакль снят: театр бастует.
       На узкой средневековой, расцвеченной индийскими юбками и китайскими зонтиками в витринах улице Красильщиков ровно шумит вода в монастырском рву. Здесь восемь театров и театриков. Треть спектаклей быстро и таинственно были отменены: мощное общественное мнение бастующих давит на коллег. Но в старом гараже, который теперь зовется театром «Альбатрос», молодая парижская труппа (в столице они играют на сценической площадке с чудесным именем «Театр Деревянного меча») показывает пьесу бразильского драматурга Плинио Маркоса «Двое в грязной ночи». Автор был в 1960—1980-х одним из вождей сопротивления военной диктатуре в Бразилии.
       Молодой режиссер Жоэ Пирес и два его актера привезли на летний провансальский театральный карнавал пьесу прямого и жесткого социального протеста. Замкнутые в невыносимо замусоренном подвале двое бродяг — блаженный и отпетый Пако с губной гармошкой (Тьерри Гаш) и подтянутый, еще не потерявший надежды «сдать тест на должность почтового чиновника» Тонио (Ян Герберт) — проходят полный круг отчаяния: от ежеутренней гимнастики и ежевечерней молитвы до грабежа и убийства. Повод к убийству прост, как в жизни: великолепные башмаки телячьей кожи, добытые разбоем в «грязной ночи» Сан-Паулу, безнадежно малы бродяге Тонио. Даже этим клочком шагреневой кожи респектабельности по-настоящему добиться не удалось (этот прессинг отчаяния очень хорошо сыгран Яном Гербертом). И тогда Тонио убивает приятеля. Свидетеля… нет, не преступления, а бесполезности преступления.
       Губная гармошка в замусоренной норе Сан-Паулу замолкает. Бунт против социального рока здесь обречен.
       
       …После спектакля они разворачивают плакат: «Эта постановка потребовала 400 часов работы. Только статус «временно занятых» позволил нам создать спектакль. Если его отменят — наш театр обречен».
       В гараже «Альбатрос» сидели ровно одиннадцать зрителей. В ста метрах от него, в театре «Собака, которая курит», спектакль «Стабильная эйфория» по прозе Паскаля Брукнера собирает полный зал на 300 мест. И идет под дружный хохот респектабельной публики (и даже топот башмаков телячьей кожи).
       Паскаль Форо в спектакле «Стабильная эйфория» держит зал — без партнеров, без декораций, без реквизита. «Постановочная часть» — стопка кислотно-розовых листков с силуэтом Барби. Их раздали зрителям вместе с билетами и собрали на контроле. Это анкета. В ней два вопроса: «Счастливы ли вы? Что такое счастье?».
       Полтора часа актер мягко и беспощадно издевается над понятием «счастье-2003». Он читает глянцевые журналы с добрыми советами: как сохранить фигуру, как заработать на смене курса валюты, как достичь множественного оргазма, как вести себя в заложниках, как очистить организм от шлаков, как уцелеть при авиакатастрофе. Он мягко и беспощадно осмеивает рекламные ролики, потребительские стандарты, здоровый образ жизни и низкокалорийные йогурты, беспощадный стандарт ежеминутной улыбки…
       А потом голосом кота Бегемота говорит публике:
       — Но это работает, господа! Это отлично действует! Ваши анкеты прочитаны. В этом зале — 80% совершенно счастливых людей!
       И под обвальный хохот начинает читать ответы на второй вопрос: «Что такое счастье?»:
       — «Независимость в старости»; «Если бы вернулся мой муж...».; «Сын — в Сорбонне»; «Вернуть любимого!»; «Пятнадцать дней талассотерапии»…
       Зал затихает. Эти десять минут коллективной импровизации оказываются самыми сильными. Ни рекламная бомбардировка, ни карьерный марафон, ни низкокалорийные йогурты не изменили человеческую природу. И торопливые записи о счастье, сделанные летней ночью у входа в театрик «Собака, которая курит», — стары как мир. И не зависят от языка и стандартов потребления.
       
       …На углу улицы Красильщиков еще светится маленькое кафе. Хозяйка печет пиццу. На кафеле над стойкой губной помадой крупно написано: «Для Марселлы. Да здравствует жизнь! Анни Жирардо, июль 2002».
       В маленьком кабаре идет программа «Берлин — Париж — Нью-Йорк»: история бегства Курта Вайля из гитлеровской Германии, составленная из его песен. За Роной, на острове Бартелас, у шапито семьи Моралес, два дня назад бывшего местом сбора бастующих, замечательный бельгийский дуэт изображает бродяг с аккордеоном, поющих на улице баллады о предках-крестоносцах. Классический марионеточный гиньоль, индийский танец и три Эдит Пиаф разной степени адекватности ищут своего зрителя. Студентки в ярко-золотых цилиндрах, расписанных довольно смелыми сценами, выкрикивают название спектакля: «Диван Мопассана! Биографическая хроника!».
       Уличный мим с набеленным лицом стоит в очереди в кассу театра. Трико покрыто на коленях белой известковой пылью. Под мышкой — свернутый коврик. В руках — профессиональное удостоверение уличного актера.
       Некий античный персонаж, прикрытый лишь гирляндой плюща на чреслах, разносит рекламки «Сна в летнюю ночь». И — под белым, жарким солнцем, по кривому перекрестку, у острого стыка двух готических церковных фасадов — вдруг молча появляются и исчезают две фигуры в замечательных и страшных костюмах: грубый и глухой холст саванов искусно измят и разорван, доведен до желтизны риз в средневековых гробницах. Желтоватые маски-черепа закрывают лица этой пары. В руках у них такой же желтовато-глиняный младенец. Артефакт, конечно… Они появляются после полудня и молча уходят в кривые прорези переулков Авиньона.
       
       В тридцати метрах от них между столиками кафе работает клоун в наряде маркизы XVIII века. У ворот сада Моне мрачноватая девушка раздает прохожим листовки: «18 июля мы открываем в Авиньоне альтернативный фестиваль бастующих. 18.00 — импровизация в поддержку наших товарищей. 21.00 — перформанс-импровизация в поддержку наших товарищей».
       В Авиньоне сейчас резко повышена плотность красавиц на 1000 чел. населения: в маленький город приехали худо-бедно пятьсот театров, и все со своими актрисами. Но девушка с листовками к красавицам не относится. Может быть, судя по старым русским аналогам… Впрочем, главный урок старых русских аналогов в том, что движение в поддержку товарищей рациональных закономерностей не знает.
       Девушка с листовками стоит у ворот сада Европы, в котором должна была идти «Смерть Кришны» в постановке Питера Брука. Теперь спектакль отменен. Ворота сада наглухо заперты. Но над глухими, высокими воротами видны верхние ветви олеандров. И кажется, что Кришна, презрев земное волнение по преходящим поводам, молча медитирует в запертом саду.
       Авиньонский карнавал, поредевший, растерзанный, усеченный, растерявший беспечное веселье и неизменную гордость своим праздником, все же кажется наблюдателю очень стабильным. Он накопил за 56 лет такой запас июльского карнавального тепла и радости, что ни безумства 1968 года, ни психологическая война этого лета, столь стремительно приведшая к аннуляции лучшего театрального фестиваля Европы, не подточили его основ.
       Каким будет новый век, не знает никто. Понятно одно: он будет иным, чем прочие. Время делает поворот.
       И в Авиньоне этих дней почему-то особо сильно давнее чувство: ты, наблюдатель, допущен на репетицию будущего. Оно рождается. И отбрасывает варианты на ходу — как режиссер на сцене, пока спектакль только лепится.
       Кстати, как правило, из всех театральных впечатлений репетиционные — самые острые.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera