Сюжеты

ОБЩЕСТВЕННАЯ АХИНЕЯ МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ

Этот материал вышел в № 53 от 24 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ОБЩЕСТВЕННАЯ АХИНЕЯ МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ Автор «Ассы» пересказывает Чехова «О » — название нового фильма по рассказам Чехова, над которым Сергей Соловьев завершает работу. Наш разговор состоялся в небольшой цифровой монтажной, в кратких...


ОБЩЕСТВЕННАЯ АХИНЕЯ МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ
Автор «Ассы» пересказывает Чехова
       

     
       «О » — название нового фильма по рассказам Чехова, над которым Сергей Соловьев завершает работу. Наш разговор состоялся в небольшой цифровой монтажной, в кратких перерывах: Соловьев и режиссер по монтажу Иван Лебедев в энный раз прокручивают один и тот же эпизод…
       Соловьев: «Вот сцена-собака — все нервы измотала. Который раз переделываем, двадцать пятый?..»
       В сцене-«собаке» Лакей (Валерий Светлов) смахивает пыль со старинной мебели и греческих скульптур, а вдова Елена Ивановна Попова (Татьяна Друбич) разглядывает дагерротипы сквозь специальную лупу.
       Это сам Соловьев через лупу своего кино не столько всматривается в прошлое, сколько через увеличение чеховской оптики пытается получше рассмотреть нас самих. Стереть пыль с заболтанных чувств, затертых слов.
       «Через 200—300 лет жизнь на земле станет невообразимо прекрасной...». Несбыточность надежд — цветные стеклышки калейдоскопа великолепного, искрящегося будущего, воображаемого прекраснодушными чеховскими героями. За ними едва просматривается наше сероватое утилитарное настоящее.
       О режиссерах часто говорят, что они на протяжении всей жизни снимают один фильм. О Сергее Соловьеве я бы сказала, что снимает он три фильма.
       Картина первая — об отрочестве. В соловьевских «темных аллеях» герои совершают открытие за открытием: первого чувства, мира, себя. Другое кино — черно-красное, романтический андеграунд. На него Соловьев «подсел» в период «слома эпох». И, наконец, третий «фильм» — классика. Но, по существу, это первый, главный фильм Соловьева. С классикой он в кино пришел (кстати, с чеховскими рассказами), к ней постоянно возвращается. Пушкин, Горький и, конечно, доктор Чехов — три источника, три составные части его вдохновения, естественное пространство его экранной жизни. Хотя, быть может, у режиссера совершенно иной взгляд на «свое кино»?
       
       – Классификация может быть разнообразной. Вот и ваша версия вполне убедительна. Впрочем, деление на три картины условно, для меня все-таки она — одна. Потому что есть несколько вещей, которые меня интересуют по-настоящему и, можно сказать, всегда. Точно так же можно сказать: есть множество вещей, которые меня действительно не интересуют и никогда интересовать не будут.
       — Что же фундаментально не интересует режиссера Соловьева?
       — Например, политика, социальные переустройства мира, любые логические умозаключения и конструкции, связанные с жизнью людей, мне глубоко неинтересны. Убежден, что искусство начинается там, где рациональная мысль упирается в некую стенку, дальше в сфере рационального, в которой мы все в основном и существуем, некуда двигаться. А искусство опирается на подсознание, если хотите — на высшие сферы сознания. Мне смешно, когда говорят про умное, интеллектуальное искусство. Сидят себе в кино и разговаривают про умное. Любая «гордоновщина» в искусстве не проходит. Не подумайте, я ничего плохого не хочу сказать о Гордоне, даже часто с тяжелым умственным напряжением смотрю его передачи. И тихо радуюсь, что искусство начинается лишь после его финальных титров. Там, где живет истинная бессмыслица — музыка. Или любая другая какая-нибудь абсолютно бессмысленная радость: почему синее с красным — хорошо, а красное с зеленым — плохо? Объяснить это совершенно невозможно, а главное, и не нужно.
       — Поэтому вас интересует именно русская классика?
       — Конечно, даже мое уже, скажем, совершенно бесспорное уродство — незнание ни одного иностранного языка, по зрелому размышлению, иногда меня все-таки даже радует. Я, признаюсь, давно время от времени искренне удивляюсь при виде лопочущих на любом непонятном мне наречии. Правда, со стороны глядеть на это иногда смешно. Кажется, чего проще: ребята, выучите русский язык и войдите в мой цивилизованный мир. Как это вам? Не слабо? Вот и с классикой. Классика — для меня прежде всего русский язык. Как и Россия — прежде всего русский язык. Русский писатель, русский человек — это носитель русского языка. Разумеется, я не про придурства шовинизма. Допустим, во второй половине ХХ века, на мой взгляд, одним из самых тонких и великолепных знатоков русского языка был Булат Шалвович Окуджава, в котором, кажется, ни капли русской крови нет. Или вот Иосиф Бродский…
       Как мне кажется, главный вклад России в жизнь цивилизованного человечества — искусство. Внутри этого «цивилизованного вклада», опять-таки как мне кажется, образовалась нежная братская близость русской классики и андеграунда. Вся наша поэзия — Заболоцкий, Самойлов, Мандельштам, Пастернак — развитие классической традиции. Причем эволюция этих традиций иногда заканчивалась «Черным квадратом», чему в России не принято удивляться. Или ЛЕФом. Изысканный Пастернак в ЛЕФе — это нормально, закономерно. Странный ген России. Смотрите: везде консерватизм и либеральность сознания воюют, а в России отношения ласковые, нежные.
       — Однако не было бы отрицания МХАТа — «театра дяди Вани и тети Мани», — не было бы и театрального авангарда 20-х, экспериментов Мейерхольда, Эйзенштейна, ФЭКСов…
       — Но ведь сам МХАТ начинался как чисто андеграундный театр. Так что это странное братство классики и андеграунда для нас, я все-таки думаю, органично. И со Станиславского появилась новая на русской сцене, по-настоящему андеграундная профессия наступившего века — режиссер. С чего начался МХАТ? Чистое «синема-верите». Люди приходили, садились на стулья, занавес открывался — тут же начинали не верить своим глазам: «Ого-го, совсем как в жизни». Просто натуральный Дзига Вертов.
       — Вы отстаиваете гармонию классики и андеграунда не теоретически. На этот неутихающий диалог-диспут нанизаны многие из ваших фильмов. Но неужели и вашим «классическим» картинам необходимы краски андеграунда?
       — Краски андеграунда?.. Смотрите…
       Пока перематывается кино, успеваю спросить:
       — Как выбирались рассказы Чехова?
       — А я их не выбирал. Они въехали мне в голову самостоятельно и случайно. Давно когда-то. И вне логики.
       Странная история, когда-то я их прочитал… И потом, когда я писал сценарий, я даже не открывал книжку. Самое интересное было их по памяти пересказать. Так что это и не экранизация. Пересказ.
       Смотрим уже собранное, но еще не доведенное до лоска готовности кино… Благо монтажная оборудована по последнему слову техники: компьютер, два монитора, небольшой экран на стене.
       Соловьев «пересказывает» три чеховских рассказа — «Доктор», «Медведь», «Володя». Сплетает их в одну сложноподчиненную историю. Напитывает тоской рассказа «О любви». Проращивает интонацией, цитатами из пьес. Тут и пафос надежды на то, что «все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою мир…». И мучительное разочарование. И звук лопнувшей струны. И выстрел за стенкой: то ли Володи, то ли Треплева или Тузенбаха. А еще три «рабыни любви» — героини, сошедшие с подножек разных рассказов и встретившиеся в финале. Как три сестры, они все больше опутываются коконом скучной будничности. Как Соня, сквозь эту паутину пытаются рассмотреть «небо в алмазах».
       «Володя» — лучшая в «пересказе» финальная часть фильма. Поэзия первого чувства выворачивается в пошлую интрижку. Космическое разочарование наносит душе травму, не совместную с жизнью. Рассыпанные бусы закатываются в ботинок юного самоубийцы, у которого обветрены губы, будто измазаны вареньем. Школьная фуражка набекрень. Пухлая, совсем детская рука вымазана кровью.
       Возвращаемся к теме отрочества. Все-таки для Соловьева, подступающего к порогу 60-летия, тема эта особенная, пропитанная поэзией. К ней он возвращается на протяжении своего пути снова и снова («Сто дней после детства», «Спасатель», «Наследница по прямой», «Чужая, белая и рябой», «Нежный возраст»).
       — Мне кажется, срединная часть жизни всякого человека все-таки довольно тухлая. Туповатое врастание в социум и даже канонизация этого врастания. Будто мы тут устраиваемся навек. Участие в твоей жизни вечности — лишь два периода: от 12 до 18 лет. Потом все-таки более или менее адаптируешься ко всей этой общественной ахинее твоей будущей жизни, и только после 60 ты вдруг иногда понимаешь, что опять настало время о чем-нибудь существенном подумать.
       — Над чеховскими рассказами вы призадумались 33 года назад, когда дебютировали картинами «От нечего делать» и «Предложение».
       — Рассказ «Володя», вошедший частью в новый фильм, я хотел снимать, по-моему, на четвертом курсе, а «Доктора» — на втором.
       — Что за эти десятилетия переменилось во взгляде на Чехова. Возможно, дебютант Соловьев под руководством Антона Павловича мечтал перевернуть мир?
       — Нет. Никогда. Никогда я его не собирался переворачивать. Может быть, всего лишь повнимательнее его разглядеть. Честное слово, не было у меня амбициозных желаний. Напротив, я пришел в режиссуру со странным для этой профессии, можно даже сказать, смиренным намерением «вписаться», а вовсе не подорвать, не разорвать связи, не растолкать. Найти нишу…
       
       Соловьев — не просто профи, он мастер подробностей. Детали в его фильмах — всегда достаточные и необходимые знаки препинания. Источник энергетики. «О » питает предметная среда близящегося декаданса: волшебный фонарь, груда диапозитивов с красавицами всех времен, воспетыми великими живописцами; игра в серсо, револьвер, который непременно выстрелит… в третьем действии.
       Самая уязвимая часть фильма — средняя, «Медведь». Заранее представляю, как режиссера забросают упреками критики, проводящие параллели с классической версией водевиля, фейерверком, устроенным Андровской и Жаровым. У героини Татьяны Друбич скорее мироощущение Маши, с затаенным в глазах вопросом: «Надо жить?». Точен, скуп в средствах, невероятно органичен Александр Збруев в роли Доктора, точнее в ролях. Ибо его Доктор — сложный сплав самых разных «докторов», которых доктор Чехов так любил поселять в своих пьесах и рассказах. Неожиданно мягок, застенчив утопающий в бакенбардах и усах барин Смирнов — Александр Абдулов. Потому вулканические всплески затаенного темперамента нежданны, это скорее шаг отчаяния (а не показная бравада и неистребимый артистизм, некогда отыгранные Жаровым): «Тринадцать женщин бросил я, девять бросили меня. Но никого из них я не любил так, как вас!».
       Все картины Соловьева — о любви. О ее странностях, мучительности, эмблемах. О ее садах, в которых произрастают пальмы в снегу и гуляет «вол, исполненный очей».
       Подавляющая часть действия нового фильма происходит в пепельном мареве зимнего сада, среди оранжерей и фонтанов — словно само изображение растворяется в предутренней росе ожиданий, дымке надежд, которые не сбудутся. Это пересказ своих ощущений Чехова-поэта, а по совместительству — оператора Юрия Клименко.
       В финальной сцене Володя снова маленький. Играет в серсо с двумя англичанками в шляпках на пляже. В какой-то неочевидный момент его щуплая фигурка на фоне теплого песка будто истаивает. Тут и вспоминаешь, что у Чехова мальчик был обречен на смерть от болезни мозга еще в детстве, вместе со своими больными снами. Это в пересказе Соловьева он выздоравливает, чтобы дорасти до своего первого нестерпимого чувства.
       Заканчивается просмотр. Понятно, что хоть фильм и сложился уже вплоть до нюансировки, Соловьев продолжит свое «рукоделье», «выстригая» из ткани картины все, на его взгляд, лишнее. Вот и сейчас, по завершении просмотра, он замечает: «Сцену обеда (один из центральных эпизодов фильма, можно сказать, парад-алле всех участников действия), возможно, придется убрать. Там какие-то смысловые повторы...».
       Насчет повторов он отчасти прав. Но удивляет решимость, с какой выбрасывается в корзину тщательно выстроенная, прописанная в деталях сцена. Наверное, это и есть зрелое понимание ответственности рукодельной профессии, которого в 20 лет ты еще лишен.
       Одна из трех героинь картины, так похожих на «трех сестер», замечает, что видела «Трех сестер» во МХАТе. Ей даже посчастливилось разглядеть самого автора. Тут следом за Соловьевым я переступаю границу рационального. Сквозь стеклышки волшебного фонаря вместе с героями фильма рассматриваю окружающий мир. Вижу: красное с синим действительно хорошо. Воображаю чудо-машину, которая, если правильно махать крыльями, может даже перелететь через океан…
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera