Сюжеты

ПРОЩАНИЕ С НЕВИННЫМ РЕМЕСЛОМ КОМЕДИАНТА

Этот материал вышел в № 54 от 28 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ПРОЩАНИЕ С НЕВИННЫМ РЕМЕСЛОМ КОМЕДИАНТА Зритель-гражданин, зритель-мыслитель вытеснен из кинозала зрителем-мещанином Все мы несвободны в рамках предписанного нам природой сценария — родиться, любить, ненавидеть, страдать и умереть, но как...


ПРОЩАНИЕ С НЕВИННЫМ РЕМЕСЛОМ КОМЕДИАНТА
Зритель-гражданин, зритель-мыслитель вытеснен из кинозала зрителем-мещанином
       

    
       Все мы несвободны в рамках предписанного нам природой сценария — родиться, любить, ненавидеть, страдать и умереть, но как ничтожно и бессмысленно следовать бездарным сценариям, навязываемым нам человеческими существами, называемыми вождями.
       Любовь и вкус зрителей к военизированным представлениям отразились на синхронных мизансценах мюзик-холлов, где девицы одинаково взмахивают ногами и выстраиваются в многоугольники. А началось все просто с придворных балов, где церемониймейстер командовал фигурами менуэта.
       От боев гладиаторов нам достались в наследство китч, бокс и коррида.
       Разные бывают эпохи, и разные им соответствуют спектакли — были эпохи рыцарских турниров, затем стали модными оперы, пасторали, карнавалы, пантомимы. Зритель расслоился, воспитался, утончился. Но коррида и цирк с рискованными и опасными репризами — будь то сальто на канате или игры с хищниками в клетке — остались ждать в тени, когда рухнут эта недолговечная игра в поэзию, балет и камерные театры.
       Потом был кинематограф с попыткой создать новый язык и тексты на этом языке. Но не выдержал долго и развалился. Во всяком случае, почти развалился.
       Зритель-гражданин, зритель-мыслитель были вытеснены из кинозала зрителем-мещанином. Мещанин не любит и не умеет думать. Он обожает подглядывать в замочную скважину за частной жизнью соседей. Особенно любопытно ему, кто, как и с кем спит. Пощечина в кино всегда настоящая, и актеру по-настоящему больно. Вообще любое прикосновение — ласка, поцелуй или раздевание догола перед камерой, да еще в присутствии всей съемочной группы, — есть грубое вторжение в интимные пределы человеческой личности, и невозможно причислить к профессиональным навыкам отсутствие целомудрия — актеру и больно, и стыдно.
       А мещанин, удобно устроившись в кресле, как бы пьет живую кровь живой пульсации жизни мужчин и женщин, вступающих на его глазах в противоестественные отношения. Противоестественные потому, что эти люди друг другу чужие, часто даже незнакомые. В таких сценах исчезает образ, и мы присутствуем при нескромных поступках конкретного человека; он совершает их так, как это свойственно только ему и не может быть свойственно никому другому.
       Лицезрение горьких слез уже не может удовлетворить сегодняшнего капризного зрителя, если актер стесняется сугубо личных проявлений и не бьется по-настоящему в истерике. Сознание, что все интимные стороны своего эго он вынужден делать достоянием посторонних людей, накладывает тяжелый отпечаток на душу актера и не может не раскачать его психику. Потеря личности — явление необратимое; годами практикуя это неестественное новое ремесло, киноактер теряет знание о себе, а не зная, кто он такой, потеряв чувство меры, человек может сделать практически все — и в быту, и в кино.
       В искусстве все надуманное, лишенное стройной гармонии, искривленное, обезображенное мы называем безвкусицей. В природе, как правило, ее нет, так же как у животных нет чувства стыдливости. Этим чувством обладает почему-то только homo sapiens, тысячелетиями по крупицам сложивший правила человеческого общежития. Поэтому нет надежды, что всеобщее бесстыдство породит новую нравственность.
       В кино стало общепринятым под стрекот кинокамеры по-настоящему рубить деревья, убивать и терзать животных, обривать женщинам головы, по-настоящему бить людей хлыстом. И мещанину не нужен и скучен такой актер, как Жюль Берри, воплощавший гениев зла, ему подавай откровенную безнравственность Биби Андерсен.
       Когда телевидение делает вас свидетелем изувеченных после бомбардировки, истекающих кровью людей или изголодавшихся детей со вспухшими животами, вы не ставите перед собой вопроса: как поступить? Давая пищу для переживаний и размышлений, оставляя вам гарантированную возможность пребывать в комфорте, телевизионное событие становится в определенной степени близким к сценическому действию.
       Подлинное событие: уличная кровопролитная драка, убийство, ограбление, насилие, война, пожары, потопы и землетрясения — все это может перейти в категорию зрелища, если происходящее лично вас не касается и наблюдается в условиях гарантированной для вас безопасности.
       Пугливому, кроткому обывателю необходимо это ощущение комфорта, которое возникает от того, что, к счастью, наблюдаемые неприятности происходят не с ним, хотя могло быть и по-другому. И конечно, очень важно, чтобы событие это было душещипательным, вызывающим сочувствие, сопереживание.
       Участники спектакля и зрители различаются приблизительно так же, как люди, находящиеся на улице под проливным дождем, и люди, наблюдающие дождь из окна.
       Кинематографическое произведение есть представление, зафиксированное для повторных воспроизведений. Отсюда тесная связь его с текстом и проблемами его прочтения.
       Текст можно читать по-разному, но сам он не меняется. Театральное представление является одной из возможных интерпретаций словесного текста пьесы.
       Каждый человек, присутствующий при реальном событии, имеет возможность из зрителя стать участником, влияющим на исход происходящего: можно защитить ребенка, которого обижают, во время футбольного матча можно выбежать на поле и затеять драку, можно бросить камень и разбить голову судье или кому-нибудь из игроков. В случае театрального спектакля, если спектакль вам не нравится, можно освистать его, сорвать представление, бросить в актера тухлое яйцо или гнилой помидор.
       Чего никак нельзя сделать — это вмешаться в течение кинематографического события. Вы можете выйти из зала, выключить телевизор так же, как закрыть книгу. Фильм будет продолжаться для других. Текст останется нетронутым.
       Кинематографический текст во много раз труднее для восприятия, чем текст словесно-знаковый, понятийный.
       Зафиксированные на пленку предметы, неодушевленные или одушевленные, существовали и продолжают существовать каждый в своем реальном контексте, совершенно независимо от нового, придуманного контекста фильма, в который мы пытаемся их ввести в качестве образов, знаков.
       Из своей независимо от нашего фильма протекающей жизни каждый такой «знак» приносит часто нежелательные для нашего текста нюансы и обертоны, включая уникальность своего конкретного физического облика.
       Итак, мы пользуемся вместо образа случайным, однозначным его суррогатом, и зритель в зависимости от своего бытового и интеллектуального опыта иногда приписывает одной и той же кинематографической фразе весьма различные значения.
       Образы — это царь Эдип, Фальстаф, Плюшкин, кот Бегемот, Воланд, но не дядя Ваня.
       Образ никогда не конкретен. Лик — это не лицо. Образ — понятие собирательное, характер — понятие частное. Фреска и даже портрет, писанный художником, — это не частность, не фотография.
       Самая серьезная проблема кинематографического текста — его фотографическая конкретность, мешающая созданию образов.
       Вот тут и является пересидевший в тени кровожадный зритель, зритель-толпа, зритель-зевака. Утомившись за день, он идет смотреть на чужие неприятности и платит за это.
       Как приятна и красочна жизнь личности, как уныла и однообразна жизнь благоразумного члена коллектива. В басне Эзопа всегда симпатичнее стрекоза, муравей вызывает презрение, хотя басня написана для прославления муравья. Как независим и весел полет бабочки! Если бабочка — личность, то пчела — функционер. Функционер всегда завидует независимой личности, поэтому актеры изображают функционеру жизнь сильных и свободных человеческих натур. Комедиант не может обойтись без маски — ремесло его заключается в умении перевоплощаться.
       Когда Змею удалось уговорить Адама и Еву вкусить от запретного плода, первое, что они почувствовали, — это стыд; неудержимо было желание прикрыть свою наготу. И вот вам первая маска, принявшая в живописи форму фигового листа.
       

       Печатается в сокращенном варианте.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera