Сюжеты

МОДА НА РОССИЮ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ЧЕХОВЫМ

Этот материал вышел в № 54 от 28 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Обыкновенные приключения современной русской прозы в Париже Комментируя мои многолетние поиски литературного агента на Западе, Владимир Маканин заметил как-то, что не писатели находят агентов, а агенты выбирают тех, кто им по душе и в ком...


Обыкновенные приключения современной русской прозы в Париже
       

    
       Комментируя мои многолетние поиски литературного агента на Западе, Владимир Маканин заметил как-то, что не писатели находят агентов, а агенты выбирают тех, кто им по душе и в ком мерещится перспектива. Отчасти это похоже на брак по расчету, отчасти — на любовный роман. Искать бесполезно, надо ждать...
       
       И ведь все так и вышло, как он сказал. В прошлом году раздался телефонный звонок: звонила из Парижа не известная мне прежде Светлана Рамон из агентства Сары Фонтейн, которая и предложила представлять мои интересы на западном издательском рынке и защищать мои права. «Я прочитала ваш роман «Человек-язык», — сказала она многозначительно. Ура, у меня появился законный литературный агент. Но, спросит читатель, на кой ляд нужно с кем-то делиться своими деньгами, разве нельзя самому предложить рукопись издательству или просто послать по почте? Можно послать, только и тебя так же пошлют. Незаказанные рукописи там даже не регистрируются, а тут же выбрасываются в мусоропровод.
       Все дело в том, что на Западе вход в издательство писателю практически запрещен. На дверях некоторых крупных издательств об этом авторов предупреждает бронзовая специальная табличка. И она давно и прочно привинчена. Право предложить рукопись издательству есть только у автора, который здесь уже издавался, у сотрудников самого издательства и, наконец, у литературного агентства. Без посредничества агентства писатель обречен умереть от голода.
       Две недели назад я побывал в Париже практически с единственной деловой целью — лично познакомиться со своим литературным агентом Светланой Рамон. Ее агентство оказалось совсем недалеко от моей гостиницы на бульваре Бомарше. Преодолев тройную систему кодовых дверей, я поднялся по уютной винтовой деревянной лестнице на второй этаж, где в окружении книг, цветов, картин и компьютеров познакомился с молодой женщиной, голос которой по телефону казался старше.
       Что же узнал русский писатель за те три часа встречи сначала в агентстве, а потом в кафе на авеню Вольтера за рюмкой кофе и чашкой коньяка?
       Первое. Мода на Россию прошла бесповоротно. Больше того, ее современный образ внушает французскому обывателю чувство страха и тревоги. Если книги гениев русской литературы по-прежнему востребованы на книжном рынке, то книги современных писателей издаются с крайней осторожностью и малыми тиражами. Из последних успехов можно отметить, пожалуй, только интерес к роману Василия Аксенова «Московская сага». Его тираж достиг 30 тысяч экземпляров, для русской книги — крупный успех. Но что это по сравнению с миллионными тиражами любимчика французской публики Мишеля Уэльбека, чьи романы «Элементарные частицы» и «Платформа» стали чуть ли не библией современного поколения.
       Тут я предположил, что моду на Россию завели левые в двадцатые годы, что позиции левых во Франции традиционно сильны; практически вся интеллигенция страны — левых убеждений, в этом же антибуржуазном кругу — издатели, критики, переводчики и прочая художественная элита Парижа. Буржуазная перестройка бывшего СССР на новый капиталистический лад им глубоко отвратительна.
       Рамон согласилась со мной: современная Россия нищеты и нефтяных буржуа левым неинтересна.
       Французский читатель весьма капризен и чуток к форме. Книга стоит дорого, и ее покупают с не меньшей разборчивостью, чем хорошее вино или духи. Точно так же долго и придирчиво обнюхивает русскую новинку и французский издатель. Тех, кто все-таки издает нашу прозу, можно пересчитать по пальцам одной руки. Ну «Галлимар», ну «Акте Сюд», ну «Альбен Мишель» и, пожалуй, еще «Нуар е бланш» и «Шерш Миди». Последнее издательство только что выпустило в свет книгу Николая Кононова «Похороны кузнечика». Книга получила хорошие отзывы в прессе. Следом за «Кузнечиком» выходит в свет роман русского писателя из Германии Александра Иконникова «Новости из болота».
       Так вот.
       Если русский издатель серьезной прозы часто выбрасывает деньги на ветер и не ожидает от издания симфонической музыки прибыли — дай бог хотя бы вернуть затраты, то французский издатель ждет прибыли даже от издания очень и очень серьезной книги. Чаще всего путь русской книги от Москвы до Парижа длится несколько лет. С грустной и гордой улыбкой Светлана Рамон рассказала мне, что от романа «Свирель Вселенной» Олега Ермакова отказались восемь издательств, и вот девятое (!) принимает роман к изданию.
       А сколько раз отказано мне?
       Четыре издательства уже завернули мой роман «Человек-язык», но это только-только начало пути, утешает меня Рамон.
       Почему отказано?
       Отказы каждый раз продиктованы разными причинами, но только не художественными. Роман нравится, но этого мало: французы сомневаются, что книгу об уродце с огромным, до груди, языком будут покупать.
       
       Все, что говорит мне Рамон, я слушаю кровожадным ухом писателя. Картина русского рынка практически французами не учитывается, имена, громкие в Москве, здесь звучат тихо. Слишком прихотлив вкус французского читателя, издатель смотрит наши рейтинги скучным глазом — русский успех грозит чаще полным фиаско, и наоборот. И хотя Маринина и Улицкая изданы, кислая реакция литературной критики отвела нашим гранд-дамам скромную нишу маргиналов, зато роман Аксенова «Московская сага», поруганный в отечестве, в Париже стал событием и на рынке продаж, и на страницах прессы.
       Словом, Москва Парижу не указ.
       Еще одно обстоятельство, которое пугает парижских издателей, — это постоянная склонность русских маэстро пера к склоке, хамству, ссорам и интригам. Только что «Галлимар» разорвал почти подписанный контракт с одним из наших прозаиков (мне неловко называть его имя) за то, что тот рассорился со своим московским издательством и решил отрубить издателя от участия в деле. По заведенному порядку гонорар писателя делится на три части: между правообладателем, то есть тем, кто издал книгу в Москве, между агентством, которое оформляет сделку, и самим автором. Любая попытка сыграть в момент заключения контракта по-своему чревата розгами. Узнав о желании писателя получить весь гонорар в одиночку, издательство немедленно порвало с ним все отношения.
       Сколько платят?
       Обычный стандартный контракт приносит российскому писателю сумму около 2500 евро, но если книга раскупается и писатель получает процент (что происходит очень редко), сумма подпрыгивает до заоблачных высот (по нашим меркам), где 30 000 евро — совсем не предел.
       Главное несчастье в нашем коррумпированном отечестве, где писатель влачит жалкое существование, в том, что у нас автор не получает процент с проданной книги, как это принято везде, даже в Замбии, а получает процент от суммы, по которой издатель продает книгу со склада оптовику. Например, мой роман «Охота на ясновидца» продавался кое-где за 150 рублей. При тираже в 10 тысяч экземпляров я бы мог не думать о хлебе насущном хотя бы пару лет, но увы... Мне издатель платил процент с 19 рублей — именно по такой цене книжка ушла со склада. За роман «Человек-язык», который я писал два года, издательство заплатило мне 9 тысяч рублей, то есть меньше чем триста долларов.
       Для сравнения: за статью для швейцарской газеты «Базель цайтунг» размером в четыре странички, которую я писал едва ли три часа, газета заплатила в два раза больше.
       Причем такие гроши получают не только авторы серьезной прозы, но с недавних пор и те, кто пишет бестселлеры. За «кирпич» с сексуальной начинкой мой знакомый получает максимум 15 тысяч рублей и который год мечтает купить новый диван вместо старого продавленного калеки.
       
       Но вернемся в Париж, только двумя днями позже, в окрестности Люксембургского сада, где я встретился с французской писательницей Любой Юргенсон — переводчицей моего романа «Голова Гоголя» и преподавательницей Сорбонны. О сад… Я пытаюсь украсть тебя в рыбацкой сети моей памяти вместе с твоими аллеями, лужайками, дворцами и железными стульями, которые можно легко переставлять с места на место! Бог мой, как хороша и ласкова красота природы, остриженная французским гением.
       Люба ведет меня на кафедру славистики в так называемом Русском институте Сорбонны, где студенты философского факультета покажут любительский фильм, снятый в России по новелле Льва Толстого «Хозяин и работник», после чего будет небольшое пати (тусовка с вином, бриошами и домашним печеньем).
       Я специально останавливаюсь на этом эпизоде, чтобы показать французов, увлеченных Россией. Увы, это все те же наши беглецы, потомки первой волны эмигрантов — бодрые старики и дамы бальзаковских лет, практически все они поклонники Льва Толстого и Чехова, современность их не занимает. В уютном зале, где я насчитал шесть бюстиков великого графа, царила красавица графиня Колет Толстая. На вышколенном русском языке алмазной огранки в духе Набокова она спросила меня — о ком? — конечно же о Толстом, читатель!
       Растерявшись, я поведал о том, что был летом в Ясной Поляне, где царит школа верховой езды.
       Затем два юных студента показали славистам-дворянам часовой фильм.
       Напомню сюжет толстовской новеллы.
       Поспешив на выгодную сделку в город, хозяин с работником вышли ни свет ни заря из имения, но заблудились в лесу, где хозяин, спасая слугу от мороза, сам замерзает.
       Что сказать? Я узнал, что студенты снимали фильм зимой на Урале, под Катером (Екатеринбургом), страшно поморозили себя и французских актеров, которые играли на русском языке. С одной стороны, это был продукт нежной влюбленности в Россию времен Льва Толстого, страсть к нашей загадке. С другой стороны… Судите сами: например, хозяин, кутаясь в доху, почему-то сбил с ног жену на глазах у дворни на землю — она не хотела его отпускать в мороз — и, сорвав дамский шарф, опоясывал шубу этаким кушаком. Или… За кадром дул сильнейший ветер, чуть ли не бурю записали французы, а в кадре деревья стояли по стойке смирно, не шелохнувшись, ни один грамм снежка не слетел под бесовский вой вьюги с нахохленных от снега ветвей.
       Наконец, как коренной уралец я видел, что стоит хмурый, а следовательно, теплый денек, и едва ли термометр показывал минус десять, первая примета мороза у нас — солнце… но мимо! Горячие аплодисменты увенчали студентов, и тут же на столе была мигом расстелена белоснежная скатерть с корзинками бутылок красного и белого вина, дивной домашней стряпней, канапе с сырами, тарталетки с ягодами, фруктами и прочим упоительным объедением.
       Окружив редкого гостя — надо же, живой, современный русский писатель, — слависты увлеченно говорили со мной о Толстом, а молодые французы горячились снять следующую новеллу по Чехову, ведь в будущем году исполняется ровно сто лет со дня его смерти.
       Пожалуй, тут я поставлю точку. Париж — это вьюга, от которой русский лес никогда не шелохнется.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera