Сюжеты

«АМАМ», или КТО НАУЧИЛ ПИСАТЬ ВАНЬКУ ЖУКОВА?

Этот материал вышел в № 55 от 31 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

– Это ко мне! Я знаю, это ко мне! — раздался мальчишеский крик, как только я переступила порог детской психиатрической больницы. На этот раз Сережа кинулся, вобрав меня всю в свои объятия. Этого я не ожидала никак. Он не спрашивал ни о...


       

      
       – Это ко мне! Я знаю, это ко мне! — раздался мальчишеский крик, как только я переступила порог детской психиатрической больницы. На этот раз Сережа кинулся, вобрав меня всю в свои объятия. Этого я не ожидала никак.
       Он не спрашивал ни о машинке, которую я привезла, ни о киндер-сюрпризе. Он был просто счастлив — к нему приехали! И он имел право это прокричать на весь свет.
       Это была моя третья поездка в Никольское. Если все по порядку…
       Был звонок в редакцию майору Измайлову. Звонившая сообщила, что местный батюшка, используя психиатрическую больницу в качестве рекламы, переводит всю благотворительную помощь на свои счета. Уже успел отгрохать три коттеджа. Я знала одного батюшку из Никольского и насторожилась. Измайлов взял меня в поездку.
       Итак, село Никольское Рузского района. Или, как говорят, Никольское-Гагарино. До революции здесь находилось имение князей Гагариных. Дом построен в XVIII веке. Детская больница — отделение областной, находящейся в пятнадцати верстах, в селе Покровском.
       Руководит отделением Владимир Викторович Копылов. Познакомились с врачами, воспитателями. Тема, заявленная в звонке, странным образом стала рассыпаться, ибо установить, что утаил батюшка Илья из того, что должно принадлежать больнице, не представлялось возможным. Ощущение, что батюшка — враг больницы, тем не менее осталось.
       Рассыпаясь, тема обнаружила глубинное противостояние медицинских и педагогических сил в селе Никольском, исток которого таится в различных взглядах на природу ребенка и способы работы с детьми. О чем и предстоит сказ
       
       Сережа
       Я заглянула в игровую комнату. На длинных лавках сидели дети перед телевизором. Сидели тихо и неподвижно (результат действия транквилизаторов, как мне объяснили). По ту и другую сторону лавок сидели женщины. Воспитательницы? Изображение в телевизоре я постичь не сумела. Что понимали неподвижно сидящие дети, было неясно. Я представила себе на секунду своих третьеклассников, которых мы считали здоровыми. Они бы не высидели и пяти минут. Это особая статья — мои девятилетние ученики, которых я довела до одиннадцатого класса. Каждого из них впору было поить транквилизаторами и отправлять в соответствующее лечебное заведение. Мы с родителями выбрали другой путь. Но не об этом сейчас речь.
       Около двери на стуле сидел мальчик в клетчатой рубашке. Плечи опущены. Глаза прикрыты густыми черными ресницами. Это Сережа Григорьев.
       — Видите, он сидит отдельно от всех. Не может быть в коллективе, — сказала воспитательница.
       Ресницы дрогнули. Я увидела большие серые глаза. Безучастные ко всему и вся.
       — Почему ты не можешь быть со всеми? — спросила я.
       — Я что-нибудь всегда натворю, — сказал Сережа фразу, которая, похоже, им давно затвержена.
       Нам разрешили сесть за стол в дальний угол. Отсюда были видны стриженые затылки мальчиков и слабо доносилось бормотание телевизора. Хотела пробудить в Сереже воспоминания. Известные мне приемы не сработали. Было видно, что он хотел мне помочь. Морщил лоб, беспомощно разводил руками, но вспомнить ничего не мог.
       Иногда что-то улавливалось, и тогда он с радостью, сплошным непрерываемым текстом говорил:
       — Она всегда ругалась. Я хотел играть, а она: иди спать… Пришла бабушка, спросила, как я учусь, а она: не спрашивай, он не учится… Бросила в меня букварь.
       Это был почти монолог. Потом пошли обрывистые, окрашенные в аффективные тона фразы: «Била железными прутьями… Закрывала в чулан..»...
       Она — это мама Сережи. Она умерла. Отец, кажется, профессор. Это со слов врачей. Спился. Сережа знает, что у него есть родная сестра. Где она — не знает. Потом окажется, что у него есть брат.
       Я спросила, любит ли он кого-нибудь здесь. Он не понял, о чем я спрашиваю. Здесь он ни с кем не дружит. Вдруг появилось подобие улыбки:
       — Шаров… Шаров… Он там, там…
       Это мальчик из прежнего приюта. Имени Шарова не помнит.
       Попросила Сережу что-нибудь нарисовать на память. Он взял ручку и привычным движением, не отрываясь, нарисовал хилого человечка. Видимо, не раз это проделывал на разных медкомиссиях. «Комиссия» не раз звучала в его воспоминаниях.
       — Какого цвета кошка? — так будто бы спрашивали его. Он слабо изумился вопросу, который ему показался не то глупым, не то неуместным.
       Приют, медкомиссия, больница, психушка — этапы большого пути одиннадцатилетнего мальчика. Он с трудом написал слово «мама», перепутав буквы в этом слове. Получилось: амам. Был очень рад написанному.
       Мне вспомнилась одна жалостливая картина. Называется «В людях». Там стоял такой же подросток, а рядом, видимо, его мать. Наша картина была во сто крат тягостнее: у Сережи нет матери, да и я — птица залетная. Попробовала посчитать свои возможные годы жизни — и здесь Сереже не светило.
       Я вела себя плохо в больнице, за что должна просить прощения у врачей. То советовала врачам утром и вечером смотреть «Пролетая над гнездом кукушки», на что врач Нина Павловна Садыкова мягко ответствовала: «А мы смотрели». То что-то несусветное несла по поводу транквилизаторов для детей. Из привезенных нами коробок конфет я непедагогично вытащила две конфеты и понесла Сереже. Моему плохому примеру последовал майор Измайлов. Вызвала Сережу в детскую спальную комнату. Дала ему конфеты тайно, чтобы не раздражать других детей. Он ел жадно и, мне показалось, не испытывал никакой радости. Кругом стояли детские кровати, заправленные темным бельем.
       А теперь, читатель, внимание! Сережа отбыл в психиатрической больнице все сроки и незаконно в течение двух лет занимает чужое койкоместо. А почему Сережа в психушке? — спросите вы меня.
       Я вам отвечу: Одинцовский отдел социальной защиты не может найти для Сережи путевку в интернат.
       Приносят пухлое дело Григорьева. В нем отмечены звонки в Одинцово и ответ: путевки нет.
       Лучшее, что могут сделать врачи для Сережи, — оформить инвалидность и отправить в приют. Этого Сережа еще не знает. Он думает, что вернется к Шарову. Но опытом горькой сиротской судьбы он чует подступающую беду.
       
       Ваня
       — Может, это не ты его убил?
       — Нет. Я. — Говорит твердо и спокойно. Интонация — нейтральная. Так кажется на первый взгляд. Рассказывает, как взял бутылку. Сделал из нее «розочку» и бил сначала по руке, потом по лицу.
       Брошенный матерью и отцом, ребенок, как сам говорит, болтался на улице. Болтанка принесла свои плоды. В одиннадцать лет — арсенал, необходимый для выживания, более чем разнообразный. Ване 11 лет. Худ и бледен. Говорит — как будто преодолевает не то собственную дрему, не то завесу между собой и говорящим. Матери у Вани нет. Она от сына отказалась. Отец спился. Ваня говорит, что отец и его споил. Вот тогда он принялся за бомжа, что жил у колодца.
       Вдруг Ванечка судорожно хватает мою руку и прислоняет к ней свою голову. Лежит неподвижно, изображая блаженство. Установить, где здесь игра, где искренний порыв, невозможно. Вполне вероятно, что имеет место то и другое одновременно. Он сказал, что бомж снится ему. Все угрожает: убью твоего отца, тебя убью.
       Этих снов Ваня боится больше всего. Во сне он не может сладить с бомжом. В жизни все ясно — надо убивать.
       Прошу Ваню нарисовать что-нибудь. Он берется за ручку с большой охотой. В том, как прилаживается к листу, как старательно рисует узкое сердце, пронзенное стрелой, неожиданно обнаруживается ребенок. Рисунок готов. Спрашиваю, почему нарисовал сердце. Он поднимается со стула и торжественно, как клятву пионера, произносит: «Я вас люблю».
       Снова неясно, что стоит за этим жаром и пылом. Какой ранний опыт, какая уличная выучка? Но самое мучительное — как сквозь все это проглядывает мальчик. Писать в свои одиннадцать лет Ваня не умеет. Он ставит под сердцем нечто вроде разомкнутого кольца. Наконец, подумав, пишет печатными буквами слово «ВАНЯ». Вот весь культурный опыт мальчика третьего тысячелетия.
       А еще он хочет домой. К себе. В деревню. В Дедовск. Там у него есть брат. Ему тринадцать лет. Чем занимается? Ваня мгновенно щелкает сложенными пальцами по горлу, давая понять, что брат пьет. Этот жест поразил меня больше всего. Он принадлежал не ребенку, а опытному бездомному алкашу. Глаза засветились старческим блеском. Потом глаза потухли. Ваня сказал, что всю их четвертую палату перевели на уколы. Теперь у него болит голова.
       Какой коррекции подвергается Ванино поведение, я не знаю. Его не спасут, так мне кажется, никакие уколы. Я зачем-то беру адрес Вани: село Никольское, психиатрическая больница.
       Письмо я написать не смогу. Ваня его не прочитает. В свою очередь Ваня не напишет мне, потому что в отличие от своего чеховского тезки, который известен как Ванька Жуков, грамоте не обучен.
       У меня вопрос: кто обучил письму Ваньку Жукова? Почему Чехов не сообщил нам об этом? Это считалось само собой разумеющимся?
       А вот у нас не разумеется.
       Возвращаюсь в Москву. Радио сообщает, что олигархом Потаниным пожалован миллион долларов на обустройство дороги к горнолыжному курорту Красная Поляна. И то правда: разве это хорошо, что приходится целый час добираться от аэропорта до курорта? Вот сам Касьянов наведался — узнать, как идет строительство.
       Я не любитель считать деньги в чужом кармане. Но почему круглому сироте Сереже Григорьеву нет места в интернате? Вот в чем вопрос для страны.
       Не надо включать радио в неподходящий момент. Мутит душу.
       
       Сон
       Во второй свой приезд я услышала рассказ Сережи про сон, который его мучил. Ему снился отец. По глупости своей я спросила, было ли ему хорошо, когда он увидел отца.
       — Нет. Плохо. Он сидел в комнате. Кругом были дети. Папка делал себе укол в руку и ногу. Мне было страшно. Я не мог проснуться.
       Речь была окрашена одним горестным чувством и странным образом не рвалась.
       Нашу третью встречу он начал фразой: «А сейчас я вам расскажу одну историю».
       Это были клочки его детских воспоминаний, из которых можно было понять, что какая-то злобная тетка забрала у него шапку и пригрозила, что все расскажет матери. Пришла мать.
       — Мы пошли в суд. А суд сказал: этого не было. А мы знаем, что это было. Потом я поехал на комиссию.
       В сюжете снова появился Шаров. Он от кого-то убегал босиком по снегу.
       Лицо Сережи одушевилось, хотя рассказ состоял из одних страхов, а за всем этим стояли монстры — взрослые люди, которые всегда скажут: «Этого не было». А это было.
       Осторожно достаю страшноватую игрушку. Крик: «Подарите мне! Это инопланетянин!».
       Врач Дмитрий Игоревич спросил, кто такой инопланетянин. Сережа не задумываясь: «Это с тарелки. Он всех хочет убить».
       Врач сказал, что Сережа стал плохо себя вести. Чувствует, что грядут перемены в его жизни.
       — Расскажи, что с тобой произошло вчера, — это врач.
       — …Он меня двинул по лицу… Я захотел его компотом облить… А тут тарелка с супом… И прямо на Нину Ивановну… Мне сказали, что сейчас будет укол.
       На самом деле это был не суп, а все тот же компот. Укол в восприятии Сережи есть законное следствие его опрометчивого поведения.
       …Все хотела увидеть Ванечку. Техничка мне сказала, что его что-то не видно в последние дни. Врач Дмитрий Игоревич, с которым мы подружились, сказал:
       — Ваня умер.
       У него возникла какая-то скоротечная пневмония. Поднялась температура. Ваню увезли в Рузскую больницу. Там он и скончался.
       Я вспомнила свой разговор с врачами в первый приезд — может, Ване лучше быть на Курском вокзале? Вопрос в стенах больничного дома показался кощунственным. Сейчас он таким мне не кажется. Впрочем, никто не ведет статистику детей, погибающих в подвалах.
       Вечером на улице встречаю медсестру. Вспомнила про Ваню.
       — Отыскали «жареный» факт — и рады…
       Мне было так плохо, что я не обратила внимания на вызов. Всюду психиатрические больницы — замкнутые системы. Иногда корпоративная замкнутость носит название врачебной тайны. Это я слышала не раз.
       …За несколько дней до смерти отец Илья исповедал Ваню. Нашелся и дядя, который оформил все документы на опекунство, да вот опоздал.
       Есть такое понятие — генетический план человека. Неужели «план» Вани состоял только в том, чтобы провести свою короткую жизнь в подвалах и убить человека, у которого уже ничего не было за душой?
       
       Туда, где бегают трамваи
       В последний свой приезд в конце июня я застала Сережу в мрачном состоянии духа. Кажется, он отпил чей-то сок. Я принесла ему соки, зная наперед, что это ровным счетом ничего не решает. Дмитрий Игоревич сказал, что такие дети предощущают трагическую безвыходность своего положения. Определить инвалидность Сереже не удалось.
       — Я бы оставил его здесь, — сказал Дмитрий Игоревич. — Но у него уже развился госпитальный синдром. Сережа — вполне вменяемый, адекватный ребенок.
       Мы говорили с Сережей о Боге. Если раньше он радостно извещал меня, что Бог посылает матрасы, одеяла, то сейчас он говорил о Боге как о наказующем персте:
       — Возьмет и ударит молнию… Дождь прольет.
       Ошеломляющей оказалась встреча с собственным изображением на фотоснимке. Он мучительно вглядывался в изображение и вслух произносил: это нос, это глаза, это рот…
       Я спросила: «Кто изображен на снимке?».
       Он сказал: «Сережа Григорьев».
       — Какой это мальчик? — поинтересовалась я.
       — Хороший… — начал было Сережа, но потом вспомнил, что этот мальчик всегда что-нибудь натворит.
       Он говорил это машинально, поскольку истово вглядывался в изображение, как будто что-то узнавал о себе по цветному яркому снимку, так не совпадавшему с его представлением о себе.
       Он сжимал какое-то очередное чудище, которое я ему подарила. Вдруг ни с того ни с сего он потащил меня в больничный корпус, бросив драгоценный подарок.
       — Там врачи… — сказал он.
       Как он угадал, о чем мы тихо переговаривались с нашим фотокором Ксенией: «А если Сережу окрестить...» Он тащил меня к врачам, чтобы испросить разрешения на крещение.
       Впервые я увидела в Сережиных глазах свет.
       Спросила отца Илью про этот чудный феномен, с которым не раз сталкивалась в больнице, в тюрьме, на зоне, на войне. Откуда в человеке возникает оживляющая сила Бога? Как она приходит? Где ее исток?
       Батюшка сказал: это все таится в человеке. В нас живет Божеское. Просто мы это не всегда ощущаем в себе.
       Сережа жил сейчас ожиданием чуда. Детям ходить в церковь, где служит отец Илья, запрещено.
       Так вот: Одинцовский интернат — вовсе и не опекун Сережи. Работники интерната просто взяли на себя труд… препроводить Сережу в психиатрическую больницу. Сережа — ничейный ребенок.
       У него есть мечта: уйти туда, где бегают трамваи. Это — Открытое шоссе. Там есть дом, а в доме — магазин. Рассказывает про технологию побега. Надо залечь поближе к ограде. Лежать на земле и ничего не чувствовать. Вообще ничего не чувствовать, уточнил он. Лежишь, как бездыханный труп, а потом уходишь. Но он не уйдет. Поймают. Уколы поставят.
       В моей записной книжке рисует человечка. Впервые рядом с большим человечком появляется маленькое деревце. В правом верхнем углу — солнце с человеческими глазами. Точнее, это лицо человека с исходящими от него лучами. Рядом — слово «мама», написанное без ошибки.
       Сережа не учится. Больнице школа не положена. Школа идет по другому ведомству.
       Вот и все, что я знаю про Сережу Григорьева. Ничейного ребенка.
       
       Послесловие
       Я уже покидала больницу, когда со мной заговорил человек в белом халате: «Просьба от всех — не писать о больнице». Он сделал паузу и добавил: «Детям будет хуже».
       Вот это да! Я и не собиралась писать. Похоже, здесь никто не верил в искренность моих посещений. «Что это нашего Сереженьку так сильно полюбили?» — запричитала однажды работница, но подвоха в вопросе я не услышала.
       Что это может означать: «Детям будет хуже»? Разве может быть хуже того, что с ними уже произошло?
       И тогда я решилась. Я спросила человека в белом халате: может ли общество знать, что происходит с детьми в психиатрических больницах? Только что на наших глазах отъехала «Газель» одного детского интерната. Договаривались о приеме детей. Кто эти дети? Психиатрическая больница — панацея от всех социальных бед? 90% пациентов — это сироты, воспитанники интернатов и детских домов. Некоторые дети годами живут в больницах. Нередко врачам с трудом удается вернуть детей в интернат. И это та правда, которую общество обязано знать.
       Тенденция направлять вполне адекватных детей из интерната в психиатрические больницы — к сожалению, не сегодняшняя проблема. Она усугубилась социальной ситуацией и обнажила неспособность нашей педагогики (и общества в целом) ответить на злобу дня. А день и в самом деле злобный: брошенные родителями дети. Усыновленные и снова возвращенные в интернат. Не дождавшиеся усыновления. А для скольких детей приютом стали подвалы…
       Многие с ранних лет знают стратегию своей жизни: подвал — интернат — психушка — подвал — тюремная решетка. Есть в этой цепи звено, которое бы спасало детей?
       Больше того, у подвального ребенка, совершающего антисоциальные поступки, всегда найдется «органика», да и как ей не быть? Кто сумеет отделить врожденное свойство от «тех форм нервно-психической деятельности, которые обязаны своим существованием культурному влиянию среды» (А.Р. Лурия)?
       Вам знакома эта картина? Врач листает дело пациента и перечисляет: органика, органика… Ну и что? В психиатрии даже диагноз, а не только лечение, имеет три ипостаси: биологическую, психологическую и социологическую. Убеждение психиатра, что органическое есть синоним необратимости, — вчерашний день.
       Не секрет, что именно на органическом сосредоточивает свои умения врач, хотя известно: природное обладает свойством изменяться.
       И еще один вопрос: патологические способы поведения и переживания могут иметь источник не в «поврежденном мозгу», а в социокультурной среде? Такой ребенок тоже подвергается фармакологическому лечению? Другие средства исчерпаны или не найдены?
       Я уже не раз слышала, что каждое психическое явление имеет свой биохимический коррелят. Означает ли это, что в будущем функцию педагога возьмет на себя психиатр?
       Неужели все сводится к биохимическому уровню? А тезис о влиянии психической жизни на биологические процессы уже устарел?
       Наше Минобразования, одушевленное единым экзаменом и школьным стандартом, похоже, не догадывается, что огрехи воспитательной системы латают врачи со шприцем.
       Смех сказать: на одном ребенке-сироте сходятся интересы разных ведомств, что ведет к полной безответственности за судьбу конкретного ребенка. Сережина история — одна из тысяч.
       Меньше всего я хотела бы бросить камешек в Никольскую больницу. Допускаю, что это хорошая больница. Здесь чувствуются традиции. По вечерам из окон доносится музыка: идут дискотеки. Любимец детей медбрат играет с детьми в футбол и читает библейские истории. Детей вывозят в Москву. Приглашают гостей. Но все это не снимает вопроса: какие дети попадают в больницу? Какова дальнейшая судьба тех, кто мог бы с помощью других, психолого-педагогических, средств скорректировать свое поведение?
       Песталоцци со шприцем — это логика развития педагогики?
       
       P.S. Несколько недель назад открылась усадьба в Хамовниках. Случилось так, что почти все выступавшие говорили о смерти сына Толстого Ванечки. Смотрели на окно той комнаты, где скончался мальчик. Говорят, потомки писателя, приезжая в усадьбу, первым делом заходят в ту комнату и смотрят из окна в сад, который Ванечка взрослым не увидел, потому что не вырос.
       В этом доме произошло много событий, имеющих мировое значение, но смерть Ванечки оказалась главным. Именно эта смерть вызвала к жизни одну из толстовских заповедей: жить надо так, будто в соседней комнате умирает твой любимый ребенок.
       Как живем? Как жить будем, если не ведаем, что погибают дети? Физически и духовно.
       Я знаю в Никольском человека, который ведает и делает попытку спасти детей.
       Об этом — в следующем письме.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera