Сюжеты

Нодар МГАЛОБЛИШВИЛИ: ЧЕЛОВЕК СОЗДАН ДЛЯ ЧУВСТВ. В ЧАСТНОСТИ — ДЛЯ ШЕСТОГО

Этот материал вышел в № 56 от 04 Августа 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ЧЕЛОВЕК СОЗДАН ДЛЯ ЧУВСТВ. В ЧАСТНОСТИ — ДЛЯ ШЕСТОГО Как Калиостро, он знает свою формулу любви, а ненависти Барона сочувствует После очередного спектакля в родном Марджановском театре, в котором служит с 1954 года, он едет домой в метро,...


ЧЕЛОВЕК СОЗДАН ДЛЯ ЧУВСТВ. В ЧАСТНОСТИ — ДЛЯ ШЕСТОГО
Как Калиостро, он знает свою формулу любви, а ненависти Барона сочувствует
       

     
       После очередного спектакля в родном Марджановском театре, в котором служит с 1954 года, он едет домой в метро, надвинув кепку на глаза, «человек в себе» с необычной внешностью, но зачастую неузнанный в толпе. Бальзак говорил, что по-настоящему талантливый и модный человек не выделяется в толпе. А если выделяется, то что-то в нем не так.
       Впрочем, как сказал актер, российскому зрителю он известен, быть может, больше, чем грузинскому. Увы, не все в Грузии помнят его графа Калиостро. С недавних пор его знают как Барона — после сериала «По имени Барон», получившего в прошлом году «ТЭФИ».
       Жаль лишь, что номинации за лучшую мужскую и женскую роль в сериалах на телевидении ввели только сейчас...
       
       – Хорошая роль — когда в ней есть человеческое начало. Но главное — мужское и женское начало. Без этого просто неинтересно. Допустим, есть эмоциональный актер, очень грамотно работает, но какие-то буфера у него. Делай что хочешь — ничего не получится. Не трогает это зрителя.
       В таких ролях, как Яго, Калиостро, Барон, без мужского начала не обойтись. Очень опасно не иметь его и играть.
       Есть актеры, которые с блеском стоят на сцене. Но все же знаешь, чувствуешь, что неорганично это. Некий Актер Актерыч. Самоутверждение — обязательный процесс в человеке, но только не напоказ. Поэтому в жизни я… не скажу «неинтересный», но… Старик я! С самого начала, с детства такой.
       — Что вам в себе не нравится?
       — Лень! Я ленивый. Иногда вообще ничего не хочу делать, даже работать, потому что во время работы я становлюсь другим. Лучше! И энергия появляется, и радость — очень много радости. Еще радует то, что у меня продолжение есть: сын, внуки, что я сохраняю честь моей семьи.
       Надо любить. Потому что любовь — это Бог. А раз Бог — надо любить другого, конечно. И любить врага — я до этого еще не дошел. Любить в человеке добро и бороться с плохим в нем.
       — В христианстве именно так: ненавидь грех и люби грешника...
       — Я и сам грешу. Но самое страшное — убивать, особенно если человек убивает сам себя. Физически и морально. Когда настанет последняя минута, тогда и будет все известно, и главным окажется — как ты жил. Какая жизнь была, такая и наступит смерть… Вот этот момент очень интересный. Надо жить так, чтобы умереть радостно.
       Не надо бояться смерти! Необходимо приучить себя к тому, что бояться нельзя. Да и откуда ты знаешь, что никого не увидишь после? Вообще, человек верит в то, что он видит. Чувствовать — другое. Когда не видишь и чувствуешь какие-то вещи — это уже вера. В таком плане я верующий. Потому что чувствую, что кроме тебя и жизни что-то управляет нами. Во Вселенной не только Земля, и надо думать о том, что ты не главный на земле… По-моему, кто-то уже написал сценарий.
       
       Есть гениальные фильмы и спектакли — причем не все из них по вкусу зрителю, и потому возникает впечатление, что понятие гениальности — условное, а не универсальное. Но существует еще бесспорная категория (и почему до сих пор никто не додумался ввести ее при вручении различных наград?): любимые фильмы и театральные постановки. Многие, как модно сейчас говорить, стали культовыми (верится, что они ближе к культуре, а не к культу).
       «Формула любви» Марка Захарова — из этой категории. Актеры, «засветившиеся» (и тут отослать бы сленговое словечко к изначальному корню: свет) в таких картинах, часто отождествляются со своими героями. Так, образ графа Калиостро для российского зрителя неразрывно связан с обликом Нодара Мгалоблишвили.
       Как-то Тонино Гуэрра сказал о концовке фильма «Джинджер и Фред», сценарий которого написал, что, когда в финале картины Марчелло Мастрояни, играющий постаревшего Фреда Астера, падает на пол, — это падает все человечество.
       В определенном смысле такая же пропорция отношений актера со своими персонажами и у Нодара Мгалоблишвили. Он больше, чем просто граф Калиостро (в фильме, разумеется), — абсолютно иной, в стороне. Он больше, чем Барон, и не только потому, что дает своему герою бо€льшую психологическую нагрузку, чем было замыслено. Что-то иное мелькает в его лице. Многие его герои и на экране, и на сцене выделяются, стоят особняком, они немного отстранены и, иногда кажется, более значимы, чем были задуманы режиссером или сценаристом...
       
       – Знаете, актер должен играть для себя. Это, может быть, неправильно сказано. Но если он играет на зрителя — это плохо. То есть иногда он должен чувствовать, что перед ним — не сцена. Был такой случай: шел спектакль «Потомство», Верико Анджапаридзе играла мою бабушку. И там есть сцена: когда она уходит за кулисы (в другую комнату) и ее последний взгляд устремлен на меня — героиня очень любит своего внука. И после этого она умирает. В ее взгляде — предчувствие конца. Она смотрела на меня, уходила и напоследок улыбалась всегда.
       В один прекрасный день мы, как обычно, играли: она взглянула на меня и уже должна уйти, но вдруг подошла ко мне. Подошла — и смотрит, смотрит, и у нее потекли слезы. И это так подействовало на меня, что я тоже заплакал. Она улыбнулась и ушла. Больше такого не случалось никогда. Это был единственный случай. Но его я запомнил на всю жизнь. Мы абсолютно забыли, что стоим на сцене. Подобные моменты облагораживают актера, и зритель их чувствует. В тот день в первый и последний раз в этой сцене звучали аплодисменты. Из таких минут, по-моему, и состоит искусство. Но это очень редко случается.
       — Температура вдохновения зависит от партнера, режиссера, качества пьесы? Какая иерархия?
       — Когда я работаю, главное — режиссер. На репетициях. А когда спектакль — я забываю все, и идет какой-то подсознательный процесс. Режиссер должен довести актера до той точки, когда все случается уже внутри, а не просто выйти и показывать или часами объяснять.
       — Для вас есть понятие «мой» режиссер?
       — Да, есть. Вот с Темуром Чхеидзе мне очень легко, потому что он не объясняет, а доводит тебя до определенного состояния. И поэтому ты чувствуешь, что не только он, но и ты активен в этом процессе. И этот момент для актера очень важен. Потому что когда преобладает режиссерский талант, как-то вся активность уходит внутрь. Я — служитель такого театра, где есть только человек. Зритель не должен чувствовать, что режиссер — самый главный.
       — Вы стараетесь обострить отрицательные черты своих героев или объяснить их?
       — Для меня загадка: какая почва или подкладка, если можно так сказать, у таких натур, как Яго, например. Барон — другой. Это человеческая трагедия. Потому что мы увидели в детстве что-то такое, после чего появляется чувство вендетты. Из-за семьи, из-за отца. Он ушел от своей веры и, конечно, должен погибнуть. Это точно. Он должен погибнуть. Но случай с Яго — иной. Он тоже озлоблен, но Яго всегда оправдывает себя, а Барон — нет. Надо уметь увидеть, в чем герой виноват и в чем прав.
       — Вы говорили, что не очень любите сниматься в кино. Почему?
       — Потому что в театре, во время репетиции, у меня есть какая-то свобода, когда я все делаю, а во время съемки пять минут снимают, а потом два часа стоим. И болтают… Я не могу так. Непонятно: пять минут — и все.
       — А сам процесс съемки вас не увлекает?
       — Но там же нет репетиции. Искать новое невозможно. А смотреть хорошее кино люблю.
       — Вы считаете себя реализованным человеком?
       — Нет. Наверное, нет. Я очень любил петь. Но не вышло.
       — Почему?
       — Когда я кончал школу, умер мой отец: 9 апреля 50-го года. Он лежал полтора года без сознания. Я тогда пел в техникуме. И потерял голос. Потом сдавал в ГПИ — срезали на математике. У меня был друг. И он сказал: «Нодар, ты же хочешь стать певцом, давай поступай в актерскую школу. Я — на режиссерский, а ты — на актерский». Ну я выучил что-то, прочел… И приняли меня. После этого я, конечно, забыл, что должен петь.
       — Актеру надо быть умным человеком?
       — В актере важна эмоциональность, а базис — знание. Надо читать, развиваться, чтобы дойти до первозданного человека. Такого же яркого, без комплексов… Когда ему что-то говорили, он верил. Надо быть чувствительным и верящим — верить человеку. А мы стали другими. Мы не верим друг другу. А правительство вообще против своего народа.
       — История с вашим отказом от ордена Чести нашумела и в Грузии, и в России…
       — Да, все хотят от меня услышать. Сейчас повторяться — получится, как у депутатов: выходят, все время одно и то же говорят. Выпендриваться не люблю. Это длилось целый год. Упрашивали, упрашивали. Я говорю: «Не возьму». И через год они принесли орден в театр. «Пускай лежит здесь», — сказал. Потом передали, что я орден получил. На следующий день взял его и положил на стол министра.
       
       У Достоевского в «Вечном муже» — в театральной версии Т.Чхеидзе Нодар Мгалоблишвили играет Трусоцкого — есть такие слова: «Согласись, это сильная болезнь века, когда не знаешь, кого уважать».
       
       — Что больше всего беспокоит вас сегодня?
       — Беспокоит, что родина наша в плохом состоянии. И вообще человечество. Напряженная ситуация во всем мире. И поэтому когда открываешь глаза утром и находишь себя живым, это радует и беспокоит в одно и то же время.
       Радуешься, потому что все равно жизнь прекрасна — смотреть на людей, на природу. Смотреть, как люди переживают какие-то свои проблемы… Немало я жил на свете. Много знаю и ничего не знаю.
       — А какой девиз вы могли бы назвать своим?
       — Творить. И не мешать другому. Надо создавать такую атмосферу, что без тебя можно жить. Не надо думать, что без тебя ничего не получится. Уйду я — театр будет существовать. Уйдем мы вообще из жизни — жизнь продолжится. Продолжение всегда должно радовать человека.
       — Что для вас одиночество?
       — Одиночество — это самопознание. В одиночестве человек познает себя. Можно быть одиноким и в обществе.
       — Если бы вы были режиссером, что бы поставили?
       — «Гамлета». Но сам я бы никогда не сыграл Гамлета. У меня нет возможности.
       Вообще, если мне понравится роль или пьеса, могу и бесплатно работать.
       — Ради какого произведения вы бы согласились бесплатно работать?
       — Я бы Калигулу хотел сыграть. Хотя пьеса не нравится. Что еще? Шекспира.
       — Со своим героем, Калиостро, вы бы хотели встретиться?
       — Можно было бы, конечно, но… неинтересно. Не в моем вкусе. Играть — это другое. А встречать таких людей в жизни не хочу.
       — Представим тогда, что вам дается возможность со времен создания человека на Земле встретиться с любыми людьми. Кого бы вы выбрали?
       — Цезаря… очень интересно. Клеопатру… Шекспира… Давида Строителя… Баха… Карузо… Моцарта очень интересно… Ну, думаю, больше не надо — не хватит жизни.
       — О чем бы вы спросили их?
       — «Что главное в жизни?». Я-то теоретически знаю, что самое главное для человека — чувство любви. Но… А что значит любовь? Любовь разная бывает. К другому полу, допустим, к родине, к своему потомству… Но еще что-то надо человеку, а что — я не знаю.
       — Формулу любви не так просто вывести…
       — Любовь для меня — это большое внимание. Я не знаю, как определить сейчас. Внимание: делать все, что нравится другому.
       — Вам важнее быть любящим или любимым?
       — Любящим. Если любит кто-то меня, значит, я тоже люблю его. Потому что я завишу от другого. По-моему, в человеке преобладает чувство. От него идет и знание.
       Человек создан для чувства.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera