Сюжеты

ВОЙНА ДЕТЕЙ. ЧАСТЬ I

Этот материал вышел в № 58 от 11 Августа 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Начинаем изучать технологию производства террористов. Часть I. Африка. Северная Уганда Их никто точно не считал. Но говорят, что 20 тысяч детей шли по улицам города Китгума. Они стеклись сюда из разных деревень, и у них была одна просьба....


Начинаем изучать технологию производства террористов. Часть I. Африка. Северная Уганда
       

    
       Их никто точно не считал. Но говорят, что 20 тысяч детей шли по улицам города Китгума. Они стеклись сюда из разных деревень, и у них была одна просьба. Вернее две: они не хотят никого убивать. И не хотят, чтоб убивали их. Шли разноцветным потоком, под охраной солдат на бронированных джипах, с транспарантами: «Господь, спаси нас!». Такой вот «крестовый исход».
       Мы приехали несколькими днями позже. Когда все уже стало как всегда — обыденно.
       Каждый вечер, как начинает смеркаться, в города Гулу, Лира и Китгум бредут толпы мальчишек с поклажей: циновки, одеяла, учебники и тетради; за спиной — младшие братья и сестры. Девочки приходят позднее — до темноты пекут лепешки.
       Они ложатся спать прямо на улице, на автобусных станциях, в помещениях школ и во дворах больниц. Готовят под редкими фонарями домашнее задание. К полуночи шум и гвалт замолкают, только ощущение, что у города — бронхит, потому что улицы кашляют на сотни детских голосов. К рассвету все оживает: ходоки бредут обратно, за 5–10 километров, в свои деревни, чтобы успеть к первому звонку. (По подсчетам общественных организаций, только в Китгум приходят до 5 тысяч детей еженощно.)
       И так из месяца в месяц.
       …Под магазинными козырьками шевелилась серая масса. Приглядевшись, поняли, что это закутанные в одеяла дети. Кто-то, накрывшись с головой, уже спал; кто-то в тусклом свете играл в шашки — доска была настоящей, а проходили в дамки при помощи пивных пробок. Белые люди — то есть мы — вызвали ажиотаж. Нас обступили, стали здороваться, дергая то за штанину, то за рукав: в зависимости от роста и, соответственно, возраста. Денег не просили совсем. Вообще ничего не просили. Лишь, толкаясь и перебивая друг друга, рассказывали о том, что бывает с теми, кто рискнул остаться дома.
       …Джунглей здесь нет —сплошной колючий, полынного цвета кустарник — ночное укрытие для всех: для тех, кто прячется, и для тех, кто выходит на охоту.
       Прячутся — дети, уходя, как только стемнеет, из своих глиняных хаток с травяными крышами. Не лишняя предосторожность, поскольку дичь — именно они. Охотники — тоже дети, чье преимущество неоспоримо: автомат Калашникова и пара магазинов к нему.
       Они окружают деревню, рассыпаются цепью и бредут из дома в дом, передергивая для острастки затворы и собирая всех жителей в одну большую толпу. Потом детей отделяют от взрослых. Тех, кто пытается помешать, убивают на месте: выстрелом в упор, или палками, или мачете. Дома грабят, потом иногда поджигают.
       Детей — кто не успел убежать или кого нашли-таки в кустах — выстраивают в колонну, связывают друг с другом, водружают на голову тюки награбленного барахла (килограммов по двадцать) и уводят в темноту. Известно, что возвращаются домой от силы двое из каждых десяти.
       На севере Уганды так происходит уже 17 лет. С тех самых пор, как тогда еще молодой генерал-майор Джозеф Кони, внешне похожий на Майкла Джексона, решил, что должен стать президентом. Еще г-н Кони был возмущен нравственным падением пока не вверенного ему населения, а потому стал бороться за внедрение в жизнь десяти заповедей, подкидывая в деревни отрубленные части детских тел, завернутые в выдранные из Библии страницы. Он объявил себя живым гласом Святого Духа и создал «Армию сопротивления Господа» (LRA).
       Но любой армии нужны солдаты. А солдатам надо платить, особенно когда воюют они не за свое, а за чужое счастье. Решение было простым — детская армия. Дети, оторванные от семьи, традиционно привыкшие к послушанию, запуганные «сверхъестественными способностями» командира, повязанные кровью родственников и друзей, — идеальные солдаты, поскольку не станут задавать лишних вопросов. Они вырастут и превратятся в зомби, привыкших к набегам, убийствам и грабежам.
       План удался.
       Считается, что за время действия LRA было похищено около 20 тысяч детей. Половину смогли освободить. Судьба 10 тысяч по-прежнему не известна. Существуют прикидочные данные, что армия генерала Кони — примерно 2 тысячи бойцов, разбитых на маленькие группы по 25—30 человек. В каждом отряде — около половины несовершеннолетних солдат от 10 до 18 лет и плюс к тому по 50 и более украденных детей. (Они тоже станут солдатами. Если выживут.) Арифметике все равно, что считать; ее правила позволяют предположить, что убито было несколько тысяч.
       Набеги LRA заставили уйти из своих деревень поближе к городам 800 000 человек. Сейчас они — перемещенные лица и живут в специальных лагерях. Там тоже небезопасно: раздосадованный генерал все чаще и чаще нападает на тех, кто пытается от него убежать. Еды почти нет. Повезло тем, кто оказался недалеко от дома, — днем можно ходить на поле. Остальные перебиваются гуманитаркой. Запасов ее не так уж и много, и этой зимой эксперты ООН предрекают страшный голод: беженцев становится все больше, продовольствия — все меньше, а действия армии сумасшедшего генерала — все активнее.
       LRA нападает на школы, лагеря беженцев и больницы, полицейские патрули и рейсовые автобусы. А местные газеты печатают сводки происшествий. 26 мая напали на деревню и похитили около 30 детей; 28 мая — другая деревня: 18 убитых и 12 раненых; 30 мая — еще 18 убитых. 5 июня — 8 похищено, 1 убит; 13 июня — похищено 15 детей; 14 июня похищено 14 учеников старших классов; 22 июня — еще 21 ребенок.
       А 17 июля стало известно, что в реке Морото утонули 45 детей. Все приключилось банально: отряд LRA решил переправиться на другой берег — нужно было проверить брод, послали только что украденных мальчишек — все погибли.
       
       В городке Китгум есть помимо улиц и больничного двора еще три места обитания ночлежников: два временных и одно постоянное. Общественная организация Oxfam построила укрытие на 300 душ. Тяжелее всего было отобрать тех, кто воспользуется привилегией ночевать в тепле. Выбирали сами дети. Говорят, никто не обиделся.
       Еще одно временное пристанище — здание школы: ночью классы — спальни для детей деревенских, утром парты используются городскими по своему прямому назначению.
       Постоянную крышу (в прямом и переносном смысле слова) предоставила церковь — под ее защитой 700 детей, больше лагерь в несколько домиков вместить просто не в силах. Но матери сдают сюда своих сыновей чуть ли не ежедневно. Кто-то приходит сам. Не принять миссионеры не могут, потому что прекрасно знают, чем для ребенка может обернуться отказ.
       Кормить уже почти нечем: едят кашу, лепешки из муки непонятного происхождения и траву касаву. Корь, ветрянка, малярия… Но главная опасность таится за плетнем. Лагерь — на самой окраине города, и от саванны его отделяет лишь хлипкий забор. 700 детей — заманчивая цель, и последний раз, на прошлой неделе, отряды армии LRA появились в 300 метрах отсюда.
       В этом лагере есть те, кого уже крали дважды, и испытывать судьбу в третий раз им как-то не хочется. Но выхода нет, раз даже город не может служить надежной защитой.
       Убежать из армии Кони, конечно, можно. Только — страшно. Во-первых, каждый день заложникам говорят, что генерал потому и недосягаем, что обладает даром предвидения и общается с духами и, следовательно, способен предугадать поступки и читать мысли. В этих местах, где шаманы все еще уважаемые люди, а воскресная месса сопровождается ритуальными танцами, где официальные лица в Минобороны на полном серьезе предлагают поднять на борьбу с генералом преданных правительству экстрасенсов, это — не шутки.
       Дети убегают, лишь пользуясь случаем. Например, во время стычек повстанцев с правительственными войсками — прячутся в суете по кустам.
       14-летнему Патрику повезло. Он пробыл у повстанцев всего месяц и смог удрать буквально вчера. Сейчас его, еще не отошедшего от пережитого, привезли в реабилитационный центр общественной организации KICHUA. С трудом вылез из джипа и побрел, хромая из-за раздробленного пальца на ноге, в сторону хижины, где будет теперь жить до отправки домой. Он повоевать не успел — работал носильщиком. Таких, как он, в отряде было человек 20, и примерно столько же их ровесников, но уже в униформе. Носильщиков привязывали на ночь к дереву, не разрешали говорить друг с другом, а если неподъемный тюк падал с головы ребенка — били палками.
       Без вмешательства армии убежать бы не смог. Один парень пытался… Поймали и велели всем остальным забить его до смерти. Какой-то малыш не хотел в этом участвовать и даже смотреть не желал — сильно плакал и отворачивался. Врезали мачете, плашмя, — и тот смирился, приступив к «работе», которая потом вошла в привычку.
       Это принцип такой — публичного, коллективного и демонстративного наказания, — чтоб неповадно, чтоб повязать. Иногда специально не убивают — бросают израненных в кустах, чтобы стоны сопровождали уходящий отряд. Так случилось и с Ориемом Кеннетом.
       Он далеко не ребенок — 31 год, жена, четверо детей. Но кто-то из соседей под угрозой расстрела рассказал мальчишкам из армии Кони, что Орием служил в армии. Поймали и пытали публично: отрубили пальцы, уши, губы и нос. И бросили голого на дороге, захлебываться собственной кровью. Как добрался впотьмах до ближайшей деревни — не помнит. И раны не зажмешь — нечем: руки-то сами — кровавые фонтаны. Он только помнит глаза детей, которых заставляли смотреть на его казнь.
       Да, а теперь его семья голодает. Потому что в бедной Уганде не бывает пособий по инвалидности.
       

   
       Каждое воскресенье после большой службы в городском соборе, куда местные жители приходят всей семьей, нарядные и умиротворенные — девочки в белых платьях, мальчики в недырявых штанах, — итальянец отец Торчизио уезжает проповедовать в дальние деревни. Так он поступает вот уже 42 года подряд, рассказывая на местном языке народу ачоли о том, что в этом мире все же есть место добру и справедливости. А еще он снимает кино.
       В его маленькой комнатке, поделенной на спальню и кабинет занавеской, — целая видеотека. Праздники, свадьбы, приезды гостей, сгоревшие школы, плачущие дети, беженцы, беженцы, беженцы, ребенок в госпитале с ампутированной чуть ниже локтя рукой. Потом — сама рука, найденная отцом Торчизио в одной из деревень, на которую Кони совершил очередной набег.
       Торчизио пытался вести переговоры: встречался с полевыми командирами и правительственными генералами, говорил по телефону с Кони. Его захватывали в плен, он даже сидел в тюрьме, потому что кому-то бдительному показалось, что переговоры — непозволительная связь с повстанцами. Все оказалось бесполезно.
       Теперь он делает то же самое, что и всегда, — строит церкви и школы. Их сжигают. Он строит опять. И проповедует.
       …Пыльная дорога, кусты по обочине, откуда каждую минуту могут показаться те, кого нам видеть совершенно не хочется, — повстанцы. Едем в деревню Мусавени — в 20 километрах от Китгума. В этой деревне очень много перемещенных лиц, и почти каждую неделю на нее нападают. В джипе кроме нас и Торчизио — мальчишка-служка с сумкой, в которую упакованы усилитель и микрофон, — 75-летнему священнику трудно уже говорить громко. Мальчишка заметно волнуется и пытается шутить, чтобы не помнить самому, как ему страшно.
       Обычная деревня — те же глиняные домики, церковь с темнокожими святыми и Иисусом на стенах, притихшие дети, музыка местных инструментов адунго, по звучанию похожих на арфу. Полуторачасовая служба, а потом обход деревни. Беженцы везде — в каких-то полуразрушенных, со следами былых пожаров зданиях, в школе, в наспех построенных хибарах.
       Дети отсюда не ходят ночевать в город — далеко очень. Поэтому прячутся. Днем, конечно, носятся по каким-то своим делам, просят их сфотографировать, показывают на нас пальцами и смеются. Страх — он ночной зверь. Для всех, но не для Роберта Тагу. Для него страх — этот он сам, круглосуточно.
       Мы нашли его в хижине, сидел в ней тихо-тихо. Он — не единственный украденный отсюда, но единственный, кто смог вернуться. Участвовал в атаках на деревни и в грабежах автомобилей. 5–6 человек ежедневно и одновременно учили его воевать более качественно и для этого били. Палками — по шее и голове.
       Родителей в живых нет, и о нем теперь заботится община. Община делает все возможное, но односельчанам так же трудно забыть, что он — убийца, как и ему самому.
       Кстати, задавать детям вопрос: «Убивал ли ты кого-нибудь сам?» — здесь не принято. По двум причинам: утвердительный ответ известен заранее. А потом, если ребенок, провоевав какое-то время, нашел в себе силы вернуться, то, значит, с прошлым он попытался порвать и нечего бередить в душе то, что осталось.
       Вернуться — нравственный подвиг. Из охотника вновь превратиться в жертву. А потом… Представьте себе. Вам 14 лет. На вашей совести кровь соседей, иногда даже родственников, и друга убили при вашем непосредственном молчаливом участии… Чувство вины, как проказа, — не лечится и с годами лишь только усиливается. Остается ненавидеть себя.
       Но ненависть — всепоглощающая страсть, которая требует ежедневного подтверждения, как требует постоянного подтверждения и невнятная уверенность в том, что ты еще ты и что ты еще жив. И потому убийства становятся ритуальным действием, смысл которого: доказать самому себе, что обратной дороги нет.
       
       Сергей МИХАЛЫЧ,

       наши специальные корреспонденты,
       Кампала — Гулу — Китгум
     
       (Окончание — в следующем номере)
       
       P.S. «Новая газета» выражает благодарность Московскому отделению Международного Красного Креста, Министерству иностранных дел РФ, Посольству РФ в Республике Уганда и лично Чрезвычайному и Полномочному Послу Александру Садовникову за помощь в подготовке материала.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera