Сюжеты

ПРИНЦ МОНМАРТРСКИЙ — КАНДИДАТ В БЕЖЕНЦЫ

Этот материал вышел в № 58 от 11 Августа 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Московский хиппи 1980-х, герой очерка Юрия Щекочихина, стал вольным художником на Монмартре На бульваре Курсель у слияния улочек Пьерле-Гран (Петра Великого) и Де-ла-Нева (Невская), где из окна кафе виден купол храма св. Александра...


Московский хиппи 1980-х, герой очерка Юрия Щекочихина, стал вольным художником на Монмартре
       

   
       На бульваре Курсель у слияния улочек Пьерле-Гран (Петра Великого) и Де-ла-Нева (Невская), где из окна кафе виден купол храма св. Александра Невского, мы пили сент-эмильон с Принцем (Виталием Зюзиным). Нас познакомил Юра Щекочихин в Переделкине. Герой его очерка о хиппи начала 1980-х стал завсегдатаем его «кухонной» компании.
       — Откуда такое прозвище — Принц?
       — Молоденький, наверное, был очень симпатичным, девочкам нравился. Так и закрепилось.
       Он пришел в хиппи после армии, в которую отправился сам, не «кося», вылетев после трех курсов из Энергетического института (там среди 26 тысяч студентов было двое некомсомольцев — ну и в конце концов нашли повод их выгнать). С детства любил рисовать. Поступить в профильный вуз как-то не получалось. Но по рисунку сейчас на Монмартре слывет почти классиком.
       Они ходили толпами, бравировали свободой, будучи самыми уязвимыми ее выразителями. Диссиденты были еще как-то защищены западной прессой. А хиппари?.. Мент мог уволочь кого угодно, но длинные волосы и расшитые штаны были особым раздражителем. В Москве 1970 — 1980-х были хипповские кафе «Аромат», «Этажерка». Встречались в «Трубе», на «Пушке», на бульварных скамейках (летом). Зимой были «флэты» — квартиры с терпимыми родителями или вовсе без родителей, художественные мастерские, в которых могло отсыпаться по двадцать человек со всего Союза: Сретенка, Арбат, высотка на Котельнической.
       Напротив ЦК комсомола, в кафе «Русский чай», встречались, болтали, ели блины, варенье из лепестков жасмина.
       Вскоре хипповские кафе стали разгонять: «Чайник» на Кировской, потом «Турист». А в Питере — «Гастрит», «Сайгон»…
       — Сегодня молодняку у Арбатской площади, допьяна насосавшись пива, ничего не стоит обнажить зады и проорать что-то вслед президентскому кортежу. Ну и что?
       В 1980-х и менее дерзкие подвиги стоили дорого. На Гоголевском бульваре милиция избила будущего чудо-математика Федю Поповича. Его заодно с другими «волосатиками» отмутузили, дверью машины голову зажали, потом в Склифе откачивали. После демонстрации в защиту хиппи наступило затишье, потому что о ней написала иностранная пресса. Но уже из попытки команды Принца организовать в сентябре 1985-го художественную выставку на Арбате получилось очередное милицейское месилово.
       Он с детства мечтал увидеть мир. Отправился в 91-м в Швейцарию по приглашению священника. Потом во Францию. Через три года скитаний семья, в которой было уже двое детей, получила статус кандидатов в беженцы.
       — В приюте, где мы жили, его получили все, кто с детьми и без криминального прошлого. Отказано бездетным или дезертирам из Западной группы войск.
       — Ощутил ли свободу?
       — Определенную — да. Рисую на Монмартре, выполняю заказы, выставляюсь. Но есть и другие ощущения. Во-первых, французское общество — это почти реплика совка: навороченная административная система, бумаготворчество, колоссальное количество инстанций. Во-вторых, в советском обществе люди драли глотку и топили других ради партийно-чиновничьей карьеры. Это мерзко, гадко. А здесь дерутся за деньги во что бы то ни стало, что тоже угнетает.
       — Так что же — опять в хиппи?
       — Уже в Москве я стал отходить от тусовок, когда появилась семья. Если у тебя четверо детей, остальной мир меньше занимает. Я с ними обсуждаю что-то, ругаюсь, читаю книги, занимаюсь русским, математикой: я же не Казанова и не флибустьер.
       Лет шесть назад приехал друг из московской тусовки — Саша Ришелье, который поселился в Ницце. Рассказал о десятках смертей. Кто-то из окна выбрасывается, кто-то исчезает, кого-то убивают. Кто-то сел на иглу. На Монмартре есть два бывших французских хиппаря: Ален и Бернар. По их словам, из парижских хиппи в живых тоже мало кто остался.
       Теперь и в России — рынок, и молодым героем стал удачливый бизнесмен в костюме и при галстуке.
       — Значит, хиппи вымерли, а идея вышла из моды?
       — В любом обществе всегда есть люди, которые противопоставляют себя бытовым штампам и глупому образу жизни большинства. Все-таки на Западе, если ты здесь живешь постоянно, не нужно сверхусилий, чтобы врасти в общество. Жизнь сама так или иначе наладится, пусть монотонная, но достойная и твоя. А в «Совковии» она выталкивает тех, кто не может или не хочет ходить строем или кусаться.
       На Монмартр он «каждый раз идет как на каторгу». И все реже бывает на легендарном парижском пятачке вольных художников, потому что там жестче следят за нумерацией мест. Монмартр — маленький, а художников много. За профессиональную карту надо платить, и большинство тружеников карандаша и кисти, в основном иностранцев, пытаются работать «по-черному». Из русских официальный номер имеет всего один — и тот почти перестал приходить: оброс связями, рисует хорошие архитектурные пейзажи Парижа, которые гонит в Америку. Среди неофициальных — трое русских… Много поляков, югославов, пара армян.
       Монмартр, по словам Принца, — особый, демократичный и гораздо более приятный относительно остального Парижа мир. Закрытый, но только пока ты там не работаешь и у тебя там нет друзей.
       Французов как друзей Принц избегает, и если они все же есть, то только монмартровские, которые, варясь в этом котле, оторвались от национальных предрассудков и стали частью пестрого бомонда. С другими французами хорошо общаться по делу, по общему увлечению. Но у них за пазухой всегда есть вопрос, который они в какой-то момент выбрасывают: «А зачем вы сюда приехали?». Французского друга ему трудно представить: «Они и меж собой-то не дружат, а уж с иностранцем»...
       — Гениальную французскую живопись как будто стерли ластиком, прекрасные картины висят по замкам, особнякам, музеям, но французы их не знают, потому что не ходят. В лучшем случае зайдут в Орсэ. Ах, Ван Гог, ах, Пикассо! Живые чувства заменены шаблонами. Вся жизнь заменена шаблонами…
       — Тогда почему же Париж, а не Москва?
       — Если я вернусь, то только когда дети встанут на ноги. Я оторвался от прошлого, здесь мне комфортно. Париж всегда одинаков, в нем ничего не меняется, и в этом его прелесть. Хотя и скучновато. Москва же бурлит, высасывает огромное количество энергии, утомляет. Безумные расстояния, неудобный и жуткий транспорт, толпы народа, неорганизованная жизнь. Правда, это остается за кадром, как только попадаешь в круг друзей… Не только в Москве. Когда я приезжаю в Берлин, тоже города не вижу. Москва интересна друзьями. Но они повзрослели, каждый занят своим делом, у всех есть семьи. А главная проблема возвращения для таких, как я, это взрослый сын, армия, Чечня…
       ...Принц хочет, чтобы его дети стали врачами: хороший заработок, положение, жизненное спокойствие. А сын мечтает стать конструктором истребителей.
       — Но кого еще истреблять-то? Да, в России — лучшие истребители. Ну и что? Зачем это нужно? В то время как наши делали танки, здесь люди строили прекрасные дороги и открывали магазины с изысканной одеждой.
       Он не хотел бы, чтобы дети стали художниками, потому что «попали бы в мир глупый, безвкусный, коммерческий, в котором все перевернуто с ног на голову».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera