Сюжеты

ВОЙНА ДЕТЕЙ. ЧАСТЬ 1. (продолжение)

Этот материал вышел в № 59 от 14 Августа 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ТЕХНОЛОГИЯ ПРОИЗВОДСТВА ТЕРРОРИСТОВ. ЧАСТЬ 1. АФРИКА. СЕВЕРНАЯ УГАНДА (Окончание. Начало см. в № 58) Виновен ли человек в том, что не смог справиться с желанием выжить? Особенно если человеку 14 лет? Общество может найти ответ на этот...


ТЕХНОЛОГИЯ ПРОИЗВОДСТВА ТЕРРОРИСТОВ. ЧАСТЬ 1. АФРИКА. СЕВЕРНАЯ УГАНДА
(Окончание. Начало см. в № 58)
       
       Виновен ли человек в том, что не смог справиться с желанием выжить? Особенно если человеку 14 лет?
       Общество может найти ответ на этот вопрос, если захочет. Но вне зависимости от его вердикта главное — что думает о себе тот, кто все-таки выжил. Он сам себе ежедневный присяжный. И если когда-то — до ТОГО — главным мучителем был страх, каждую ночь изводящий до колик, то ПОСЛЕ сводит с ума чувство вины. Не перед кем-то… Вообще. Оно, как проказа, разъедает самые мягкие ткани — самые призрачные субстанции: совесть и душу. И тут уж — как повезет.
       Вот представьте себе. Вам 14 лет. На вас кровь родственников и соседей, и друга убили при вашем непосредственном молчаливом участии… Вы научились метко стрелять и решать вопросы жизни и смерти одним ударом — нужно только точно примериться и попасть в основание черепа. Вы стали охотником и почувствовали, какую власть дает маленький кусочек металла, который вы поглаживаете указательным пальцем, — курок называется. Смогли бы вы вернуться к тем, кому причинили неизмеримое горе, и вновь стать затравленной жертвой?
       Кто-то все же решается. Во время стычек правительственных войск с армией Джозефа Кони («Армия сопротивления Господа» — LRA) мальчишки прячутся в кустах с вверенным им автоматом Калашникова. А потом сдаются. Кого-то захватывают в плен. Только здесь, в Уганде, это называется «освободить».
       Их привозят в специальные армейские центры по работе с детьми. Когда мы узнали об этом, стало грустно, потому что в памяти всплыли отечественные ассоциации: фильтропункты, зинданы, Чернокозово, Ханкала…
       Мы думали, что и здесь увидим то, что надоело безумно: колючую проволоку и охрану, суетящихся прокуроров и карцеры для особо строптивых. Обманулись.
       В полуразрушенном доме посреди воинской части, в котором нет даже дверей, живут пятеро пацанов. (Часть, кстати, — тоже безо всякого намека на ограду.) Младшему — десять. Старшему — 16. И еще один взрослый — тридцатилетний, который тоже еще вчера был страшным повстанцем из армии LRA. К моменту нашего визита предполагался обед, и на кухне в страшном дыму они варили себе какую-то кашу. Униформу уже сдали и были похожи на обычных мальчишек, только очень задумчивых.
       Одонга Боско собирал и разбирал свой автомат на время (в отрядах генерала Кони норматив — две минуты). Но делал это плохо — солдаты правительственной армии, собравшиеся вокруг, откровенно смеялись. Правда, огорчений этот прискорбный для любого мальчишки факт не вызывал. Потому что затвор, цевье, магазин — это уже прошлое, окончившееся несколько часов назад. Которое еще мешает жить, но к которому абсолютно не хочется возвращаться.
       Оружие он держал как что-то абсолютно привычное, но вызывающее отторжение и почтение одновременно. Командиры армии Кони, которые были старше его года на два, учили Одонга, что автомат — теперь и мать, и отец, поскольку последних он больше никогда не увидит. Мысль эта за шесть месяцев службы карателем въелась в сознание, но разъесть его не успела. «Я «калашников» не люблю», — сказал Одонга, примкнув магазин. (Слово «калашников» он произнес без акцента. Проехав сквозь воюющие Уганду и Конго, мы перестали удивляться этому обстоятельству.)
       Оружие Одонга не любит, что, однако, не помешало бы ему всего два-три дня назад использовать автомат по назначению, попадись мы ему на пути. В глаза он пытался нам не смотреть, но в перехваченном украдкой взгляде читалось обреченное подтверждение нашей догадке: «А куда бы я делся…». И мы, повинуясь негласному правилу, тоже не стали спрашивать Одонга, приходилось ли ему лично кого-нибудь убивать. Потому что ответ известен заранее — «да».
       Обед закончился, вчерашние солдаты армии Кони, наводившие ужас на деревни и целые города, рассказывали нехотя, через длинные паузы, о том, что с ними случилось. Случалось всегда одно и то же, со всеми… Так что вполне допустимо обрывки их фраз свести в монолог ребенка пятнадцати лет — карателя по трагично обретенной профессии.
       — Они пришли, как всегда, ночью. Я спал в кустах, но меня и еще пятерых сдал кто-то из соседей. Нам сначала связали руки, потом связали друг с другом длинной веревкой и приказали нести на голове тюки награбленного. Тюки были очень тяжелые, и если они падали, то нас страшно били сразу несколько человек. А потом — учили, как правильно носить поклажу: заставляли держать на вытянутых руках над головой кирпичные блоки, пока не потеряешь сознание. Один мальчик уже не мог идти — у него сильно болела нога, тогда нам дали палки и велели его убить. Он сильно плакал…
       На ночь нас привязывали к дереву, а сами солдаты располагались вокруг. Ели мы только на закате. И вообще мы очень спешили, потому что за нами по пятам шли правительственные войска. Когда мы от них оторвались, нас тут же опять избили и сказали, что это значит, что нас приняли в армию.
       Мы уже знали, что Кони — очень страшный и могущественный человек, что он волшебник и общается с духами (нам еще в деревне об этом говорили), а те, кто нас украл, все это подтвердили и предупредили, чтобы мы даже и не думали о побеге. Записали наши имена и сказали, что теперь Кони все про нас знает и может читать наши мысли. Если кто-то только решит убежать, Кони тут же догадается и прикажет убить. Один мальчик не поверил, и его действительно поймали, а нас, всех вместе, заставили зарубить его мачете: сначала руки, потом — ноги, а потом — и совсем.
       В нашем отряде было человек 30, половина или даже больше — дети. Но у них, у многих, уже были униформа и автоматы. По вторникам и пятницам мы молились генералу Кони. А маршировать нас стали учить тут же — прямо в зарослях, по нескольку часов.
       Сначала мы были просто носильщиками, потом нам стали доверять чужое оружие и боеприпасы. Я был денщиком у одного командира: таскал его вещи, стирал ему одежду. Через три месяца меня начали учить собирать и разбирать автомат, а через четыре — уже выдали свой. Но даже когда у меня еще не было оружия, я все равно участвовал в нападениях на деревни — наша задача была нести то, что мы отбирали. Правда, нас уже перестали связывать.
       …Пройдет несколько дней, и всех наших новых знакомцев отправят из армейского центра. И напрасно вы подумали, что отправят в тюрьму.
       В Уганде их не считают преступниками, они признаны жертвами обстоятельств и будут определены в реабилитационные лагеря. Дети — в детские, взрослые — во взрослые. В Китгуме, например, для бывших взрослых повстанцев создан отдельный лагерь. С подобной инициативой выступила обеспокоенная общественность в лице родителей похищенных детей.
       Палатки, вольный режим, никакой охраны, улыбчивые молодые девушки — социальные работники… Бывших повстанцев готовят здесь к нормальной жизни, и когда те решатся-таки вернуться, помогают найти семью и уехать домой.
       — Чем больше сражаешься, тем больше у тебя свобод, поэтому командирам труднее привыкнуть к прежней жизни, чем другим. Хотя нашему командиру, как и мне, — 18 лет. Но он уже давно у Кони, а я — всего три месяца. Убивали мы только по его приказу. У нас это называлось «спрятать». Я «спрятал» троих — для этого обычно использовали автомат. А если нужно было кого «наказать», ну то есть убить при всех, — так палками, все вместе, — рассказывает добродушный увалень, такой вежливый, даже почтительный, ни капли игры и позерства, чем славятся наши з/к, привычные к воспроизведению жалостных саг. Ему скоро домой, и для себя он решил, что должен закончить школу. Осталось пожать ему руку и пожелать удачи.
       Оказалось, что бедность страны не всегда сказывается на самосознании нации, и угандийское гражданское общество взяло на себя труд возвращения бывших повстанцев к нормальной человеческой жизни, создав для того целую сеть благотворительных организаций. Роль государства в этом процессе сводится к армейским операциям, амнистии по умолчанию и минимальной поддержке со стороны местных властей. Только в маленьком городке Гулу — несколько реабилитационных лагерей.
       Отсутствие желания мстить — это слабость или сила народа?
       …Лагерь международной организации World Vision. Несколько бараков, палатки, столовая под открытым небом, медпункт и беседки, крытые соломой, — для индивидуальных занятий. Вот и вся территория, на которой в данный момент обитают 200 детей: те, кого похитили, и те, кто их похищал. Иногда они узнают друг друга и играют вместе в футбол, поют песни и спят на соседних циновках — бывшая дичь и охотники — жертвы одного большого безумия. Злости нет. Ведь злость — это чувство, а идеальный солдат, которого воспитывал Кони, никаких чувств не испытывает.
       Задача номер один — найти ребенку семью: ведь из-за огромного потока беженцев все так смешалось… Если родителей нет в живых, ищут родственников. Если и с родственниками не сложилось, договариваются с теми, кто готов взять на воспитание чужого ребенка. ТАКОГО ребенка. Отказывают редко.
       В другом центре — GUSKO — родителей приглашают пожить рядом с детьми неделю, а то и месяц, но никогда сразу не отдают. Ну не может ребенок просто так взять и вернуться к той жизни, о которой его пытались заставить забыть. Местные психологи говорят, что дети, прошедшие армию Кони, теряют веру во взрослых людей и в справедливое мироустройство. Воспринимают себя как опасную вещь — инструмент разрушения, которую можно украсть, а можно выбросить за ненадобностью. Эмоций почти нет — только депрессия пополам с безотчетной агрессией, а еще слепая вера в могущество Джозефа Кони. Те, кто был в LRA слишком долго, заражены этой верой, как тифом, — спиритическая интоксикация называется.
       И потому психологи детей просят рисовать то, что было с ними раньше, до ТОГО, провоцируя память, потому что их прошлое оказалось тоже похищенным. Нужно вернуть им образ забытого «я». «Я» без автомата и униформы.
       Кстати, срок пребывания в армии Кони не имеет большого значения. Важно не сколько маленький человек прошагал с автоматом, а что с этим автоматом успел натворить. И что успели натворить с ним самим.
       Лагерь World Vision действует с 1996 года. За это время домой вернули шесть тысяч. Судьбу двух тысяч социальные работники отслеживают постоянно: в ближайшие деревни выезжают сами, а в деревнях дальних есть волонтеры, которых выбирает община для работы с такими детьми.
       Вообще-то именно община играет основную роль в спасении душ. Даже если родственников не осталось — каждый в общине старается их заменить. Здесь немыслимы сироты и беспризорники.
       Беда только в том, что детей воруют гораздо больше, чем успевают спасать.
       …В лагере смотрели мультики. Шумно готовились к этому процессу, и в итоге огромный двор почти опустел: только два-три инвалида на костылях остались скучать под деревом. Народ лез в окна, галдел и занимал лучшие места.
       Дверь рядом — помещение для молодых мам и беременных девчонок. Дело в том, что пацаны из армии Кони девочек крадут тоже.
       Если мальчики нужны в армии для того, чтобы убивать, то девочки — для прямо противоположного. Они, конечно, ко всему прочему готовят еду и стирают одежду, но основная их должность — полевая жена подросших командиров (тех же, кто не понравился, могут продать в суданский гарем). В анкетах, которые заполняют социальные работники, на этот счет в графе «семейное положение» есть отдельная строка: «Брак в кустах». Конечно, законной силы он не имеет. Но имеют законную силу родившиеся там дети. Вот и нянчится теперь «женский кооператив», состоящий из 15-летних девчонок, со своим грудным или двух-трехлетним неспокойным потомством.
       Джоско украли, когда ей было девять лет, теперь — уже 20. В 12 родила ребенка, чем прогневила полевого мужа: ребенок часто плакал и нарушал конспирацию. Чтобы не ревел, малыша били, иногда несколько человек, удивляясь, что эффект от этого прямо противоположный. Так продолжалось семь лет, пока Джоско не смогла убежать. Бежала по дороге с ребенком на руках целую ночь…
       Иногда бойцы LRA крадут молодых женщин — до двадцати: больше толку в хозяйстве. Так случилось с Агостелой и ее детьми — смилостивились, решили не разлучать и похитили вместе. Кроме них, в ту ночь забрали и соседкиных малышей, но они не могли далеко идти — и потому убили по дороге. А женщин и девочек в армии Кони убивать не принято — говорят, дурной знак. Поэтому их просто бьют до тех пор, пока они не согласятся на «свадьбу». И в подтверждение сказанному Агостела показала свою спину, испещренную шрамами.
       
       Почему Джозеф Кони воюет и с кем, вряд ли поддается внятному объяснению. Просто война стала образом жизни, и армия Кони существует для того, чтобы существовать — заниматься самовоспроизводством, обеспечивая себе насильственный «призыв» и прокорм.
       Многочисленные попытки переговоров не дали никакого результата, как, впрочем, и попытки решить вопрос военным путем. Маленькие отряды повстанцев проскальзывают мимо засад, но даже если и попадают в них, то с лихвой компенсируют людские потери в соседней деревне.
       Налеты с воздуха — бесперспективны. Услышав гул двигателей, маленькие солдаты разбегаются, как и их командиры, скрыться не могут лишь те, кто связан. Они и погибают под ракетными залпами. В реабилитационных центрах много таких детей: раненных дважды и трижды, с ампутированными конечностями, на костылях и в инвалидных креслах. Но они выглядят даже счастливее тех, кто носится рядом с ведрами или футбольным мячом, — отвоевали свое: никто и никогда их теперь не похитит.
       Как остановить это безумие? Одни считают, что достаточно выследить и убить генерала Кони. Другие оппонируют им в том смысле, что останутся в живых бывшие дети, а теперь полевые командиры, которым также нечего терять. Третьи предполагают, что всех нужно разбомбить, — пусть погибнут сотни невинных, зато больше не будет террора. Военные жалуются на недостаток оружия. И все ругают правительство, у которого слишком много своих собственных интересов, которые оно, как принято в мире, считает национальными.
       Политики кивают на соседний Судан, который, судя по всему, и поддерживает бесноватого генерала, снабжая оружием, поскольку очень заинтересован в нестабильной обстановке на территории южного соседа. А южный сосед — христианская Уганда — говорят, негласно поддерживает повстанцев в исламском Судане, что, в свою очередь, выгодно американцам, которые, хотя и внесли Джозефа Кони в список международных террористов, не спешат с ним расправиться. В Северной Уганде нефти ведь нет…
       Здесь есть только дети — неисчерпаемый ресурс войны.
       
       Человек только и делает, что цепляется за жизнь: такое у него, вне зависимости от возраста, природой прописанное предназначение. Иногда, чтобы душа не покинула телесную оболочку, приходится вытрясать ее из других. И страх расставания с собой становится главным мотивом убийства.
       И вот ты выжил благодаря тому, что кто-то — нет. Чувство вины заставляет убивать вновь и вновь, потому что очень нужно доказать самому себе естественность происходящего. Но если есть чувство вины, должен быть и виноватый. Каждый знает заранее, что это — он сам. Но верить в это как-то не хочется. И потому любая война — проявление коллективной виновности. Любой террорист — это тот, кто с этим чувством так и не справился.
       А насилие — наркотик. Нужно постоянно повышать его дозу, чтобы не было ломки, делая это насилие все изощреннее. Это — не безумие, а средство его избежать. Даже руку нужно набить. Душу «набить» труднее.
       Ребенок — террорист идеальный. В силу того, что у него чище совесть, — он еще не умеет перекладывать на плечи других вину за совершенную подлость.
       Беда в том, что войну начинают маньяки, а продолжают те, кому стыдно за то, что они в ней участвовали. Продолжают, пока не погибнут сами. Или не станут фанатиками просто потому, что психика их не в состоянии выдержать угрызения совести. Совесть становится крайне опасной штуковиной: если прислушаться к ней — можно погибнуть.
       — Наша задача была атаковать «мягкие цели»: проезжающие машины, школы. На деревни мы нападали почти каждую ночь — у жителей не было никакого оружия, поэтому нас сильно боялись. Мы забирали детей, жгли дома, убивали тех, кто сопротивлялся. Я не мог отказаться — тогда бы убили меня.
       Если ты хорошо воюешь, проявил себя в атаках на деревни, то со временем можешь стать командиром и возглавить свой отряд. Но командиры обычно старше 20, хотя есть и те, кому 16 — 18 лет.
       Я на самом деле все время ждал, когда смогу убежать, ждал какой-нибудь стычки с правительственными войсками, чтобы можно было затеряться. Я знал, что сделаю именно так, но старался об этом не думать — вдруг Кони бы узнал… Потом у меня долго ноги были стерты почти до костей. Я очень боялся, потому что у нас было принято раненых добивать.
       Самого Кони я никогда не видел, потому что он в Судане и к нему нельзя приближаться с оружием. Мы тоже должны были пойти в Судан, но не успели. А в Судане — то же самое: грабят людей, только никого не воруют. И там бывает очень голодно: ребята рассказывали, что одно время питались даже корнями.
       А сейчас мне каждую ночь снится, как я все убиваю и убиваю.
       Рассказывали очень спокойно, бесцветно и монотонно, будто в тысячный раз вспоминали все тот же самый надоедливый сон. Так говорят, когда внутри болеть уже нечему. Все прожито, отмучено, отстрадало беззвучно. Теперь — только одно: забыть. Им говорили, что все, ими содеянное, угодно Господу. И они верили, верили истово… А что прикажешь делать, как иначе смириться с собой?
       И, кстати, было полное ощущение, что они нас жалели — пытались избежать излишних подробностей. Не потому, что было страшно самим, а просто считали их невозможными для публичного воспроизведения. Иначе бы рассказали, как всю деревню заставили сварить и съесть того, кого нужно было предать земле; как отрабатывали на людях удар, ставя их рядком на колени; как беглеца — мальчишку лет 12 — по приказу своих командиров разорвали зубами.
       — Они… то есть мы… вели себя не по-человечески, — сказал Одонга, который наконец избавился от автомата, передав его солдатам, столпившимся, чтобы послушать наш разговор. Это была единственная данная им оценка. Но прибавить к ней нечего. Ведь «не по-человечески» — не метафора вовсе, а констатация фактов, имевших место быть.
       Потом они поделились планами на будущее. Так выразиться будет правильнее, поскольку слово «мечта» звучит еще слишком пугающе. Кто-то хотел стать плотником. Кто-то — водителем, кто-то — жениться и растить детей. Одонга же долго собирался с мыслями, а потом отвел нас в сторону и спросил, когда мы приедем еще.
       Ему очень нужно, чтобы мы приехали, потому что родных у него не осталось, кроме сестры, потерявшейся где-то в Кампале, а он обязательно должен закончить школу и выучиться на врача. О-бя-за-тель-но.
       И дело здесь не в деньгах, которые ему необходимы для этого. А в том, что он нащупал свой путь к искуплению и исцелению.
       Хочется верить — дойдет. Если, конечно, как-нибудь ночью в деревню не придут мальчишки-каратели, чтобы украсть его вновь. А оружие… Оно очень даже неплохо тренирует мышечную память. Только дай к нему прикоснуться, чтобы токсичная смесь страха, вины и власти заставила вновь — контрольный в голову и клинок в живот, по самую рукоятку.
       
       Сергей МИХАЛЫЧ,
       Виктория ИВЛЕВА (фото),
       наши специальные корреспонденты,
       Кампала—Гулу—Китгум
    
       P.S. Редакция «Новой газеты» решила, что Одонга Боска обязательно должен стать врачом. О-бя-за-тель-но. И взяла расходы по его обучению на себя. Мы обязательно вам расскажем о его дальнейшей судьбе.
       P.P.S. Выражаем искреннюю благодарность Московскому представительству Международного Красного Креста, Министерству иностранных дел РФ и посольству РФ в Уганде за помощь, оказанную нашим журналистам.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera