Сюжеты

НЕЗНАМЕНИТЫЕ ПОЭТЫ

Этот материал вышел в № 59 от 14 Августа 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Известность — не критерий таланта. Еще когда Пастернак сказал: «Быть знаменитым некрасиво...» Если посмотреть на полки большого московского книжного магазина, возникает ощущение, что на них стоят книжки вообще всех (!) — от Пушкина до...


Известность — не критерий таланта. Еще когда Пастернак сказал: «Быть знаменитым некрасиво...»
       
       Если посмотреть на полки большого московского книжного магазина, возникает ощущение, что на них стоят книжки вообще всех (!) — от Пушкина до Пупкина — российских поэтов. Глаза разбегаются.
       Однако это ощущение не совсем верное. Исчезли с полок (не потому что раскуплены) сборники целой категории авторов, для которых стихотворчество было выгодным заработком времен застоя. И нет среди сегодняшнего великолепия книжек тех, кто не успел заявить о себе до или во время перестройки и по разным (в том числе географическим) причинам не попал в нынешнюю рыночно-поэтическую тусовку-мафию.
       Между тем в отличие от официальных советских изготовителей рифмованных строчек за рупь пятьдесят каждая (а многие еще живы-здоровы) эти «неуспевшие» продолжают писать стихи в наше глуховатое к поэзии время. Значит, не могут не писать. Значит, если вычесть из множества пишущих всех знаменитых и просто известных да еще существующую во все времена константу графоманов, останется — что и требовалось доказать — некоторое количество новых, неведомых публике современных поэтов.
       Если речь идет о чем-то настоящем, масштаб этого явления имеет значение не самое первостепенное. Небольшой, но истинный поэт все равно больше многотомного графомана. Да и, в конце концов, спустя годы даже от крупных поэтов остаются только несколько стихотворений, а от кого-то — и вовсе три-четыре строчки…
       Дело такое — жестокое.
       Давайте же не будем жестоки мы сами в отношении наших современников, пишущих стихи вполне бескорыстно (иногда еще и книжки за свой счет выпускающих). Давайте их просто почитаем (о почитании они и не помышляют). Может быть, они выразили и наши чувства?
       …Первый признак, по которому можно узнать поэта, — его отношение к стихам других. Общеизвестное «У поэтов есть такой обычай: в круг сойдясь, оплевывать друг друга» не отменяет любви поэтов к тому, что они считают поэзией, независимо от авторства.
       Вот такую любовь я увидел у Валерия Лобанова, когда он принес в редакцию неопубликованные стихи Александра Еременко. Мы их напечатали. А потом мне захотелось посмотреть стихи самого Валерия (в том, что он пишет, после разговора с ним о поэзии сомнений не было).
       Они оказались совсем не похожими на Ерему и вообще достаточно самостоятельными, зрелыми и болевыми.
       ВМЕСТО СПРАВКИ. Валерию Лобанову — уже под шестьдесят. Он родился в Иванове, рос в глухом селе без отца. По образованию медик: работал детским врачом, сейчас — анестезиолог-реаниматолог. Живет в подмосковном Одинцове. Печатался в журнале «Сельская молодежь» (с предисловием Анатолия Жигулина), в сборнике «Молодые поэты Москвы». Вышла первая книга — «Попытка жить».
       …С Евгением Чигриным я познакомился два года назад на международном фестивале поэзии на Байкале. Приехал он туда из Южно-Сахалинска и сразу обратил на себя внимание собственной узнаваемой интонацией и полным отсутствием ожидаемого провинциализма, который сейчас чаще всего выражается в слепом подражании Бродскому или в одинаково невыразительном — вот уж какое десятилетие — воспевании родных осин.
       ВМЕСТО СПРАВКИ. Евгений Чигрин родился в 1961 году на Украине, затем по личным обстоятельствам переехал на Дальний Восток. Он автор пяти поэтических сборников, все выходили в дальневосточных издательствах, лауреат премии Сахалинского фонда культуры. Недальневосточным читателям практически неизвестен.
       …Я не очень люблю пастернаковское стихотворение «Быть знаменитым некрасиво…», но вот эта его первая строчка год от года мне все больше и больше нравится.
       
       Олег ХЛЕБНИКОВ
   
       
Валерий ЛОБАНОВ
МЫ ЖИЛИ ДУРАКАМИ...
       
       ПОЕЗД
       Я тоже затягивал пояс
       в далекие эти года —
       лишь только бы мчался наш поезд,
       ударник стального труда.
       
       Была в нем отвага да удаль.
       Встречала страна, широка,
       вагоны, где каменный уголь
       и лес, что валили зэка.
       
       И запах тянулся горчащий,
       и двигались бесы стеной
       над темною муромской чащей,
       над северной речкой Двиной,
       
       над тихою девочкой Машей,
       над маленьким мальчиком — мной,
       над белой черемухой нашей,
       над страшною нашей страной...
       
       * * *
       Мы жили дураками
       березовой страны,
       Харуки Мураками
       не знали пацаны.
       
       Мы рано перестали
       выть в сумерках чащоб.
       То Ленин был, то Сталин,
       все мало нам, еще б!
       
       Сегодня в клубе «Водник»
       облом, кутеж и смог.
       Что, Николай Угодник,
       ты нашим не помог?
       
       Солдаты с моряками
       приветствуют его –
       Харуки Мураками,
       героя своего.
       
       Мы смыли наши лица,
       живем не по уму.
       Кому теперь молиться?
       Завидовать кому?
       
       * * *
       Долго времечко прядется.
       Ветр гудит в печной трубе.
       Умереть еще придется
       невиновному тебе.
       
       * * *
       Я убегал от чепухи,
       от суеты земной.
       Я сам себе читал стихи,
       придуманные мной.
       
       Я открывал: цветущий лен
       синее всех морей.
       Я посадил зеленый клен
       над матерью моей.
       
       Меня любила чья-то дочь
       на берегу реки,
       и на меня смотрела ночь
       сквозь темные очки.
       
       А дальше стала жизнь странна
       среди родных осин,
       и перекрасилась страна,
       и возмужал мой сын.
       
       Я жил на острие огня.
       Я умер в блеске дня,
       когда любимая моя
       оставила меня.
       
       * * *
       Жизнь летит под колесо,
       оседает, словно взвесь.
       Пушкин — это наше все.
       Пушкин умер, но не весь.
       
       
       * * *
       Качаешься птицей на ветке
       и дымом летишь над трубой…
       Ты весь в девятнадцатом веке,
       а дальше — темно за тобой.
       
       А дальше — балы да перины,
       да фрейлин решительный суд,
       да рыцари Екатерины
       высокую службу несут.
       
       А дальше — томленье о воле,
       литой колокольчик дверной,
       да тощее русское поле,
       да дети в избушке курной.
       
       Умершие — не умирают.
       Прислушайся, скомкав уют,
       какие там трубы играют,
       какие там песни поют!
       
       

ГОРОДОК, СОСТОЯЩИЙ В БЛИЗКОМ РОДСТВЕ С ОКЕАНОМ
       
       НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО
       Приеду к вам, я скоро к вам приеду,
       Наверное, во вторник или в среду,
       Я доберусь сквозь морок и печали,
       Какие б нас ни разделяли дали.
       
       Я привезу гостинцев вам немало –
       Янтарь, опал, волшебное зерцало,
       Китайского лимонника три ветки,
       О снах цветных последние заметки,
       
       Приятеля рисунок «Блеск сапфира...»,
       Записанный на пленку крик буксира,
       И местных сочинителей сатиры,
       И с берега морского сувениры…
       
       Я помню ваши радости и слезы,
       Присущие лишь вам слова и грезы,
       И к ближним не угаснувшую жалость,
       И ставшую морщинами усталость…
       
       Приеду к вам, я скоро к вам приеду,
       Наверное, во вторник или в среду,
       А вот в каком году? — прикинуть сложно.
       Но доберусь, и это — непреложно.
       
       ЛИСТАЯ ФОТОАЛЬБОМ
       Допился Серж, будь проклят «Солнцедар»
       И вся иная злая бормотуха!
       Ведь этой дрянью он души пожар
       Пытался потушить, хоть ведал — шлюха
       Была соседка в платье голубом,
       Он ревновал ее к башлевым дядям,
       Хард-рока дилетант, головолом…
       Сквозь дымку лет, как будто в нечто глядя,
       Вас узнаю — мальчишки, фраера.
       Погост малороссийский четко вижу
       (Давным-давно сбежавшая пора…),
       Вот харя зэка, что прирезал Мишу,
       Вот город Гайсин, лыбится Борис,
       Он бацал клево на аккордеоне!
       Полонский Виктор, что выходит из
       Киношки в старомодном балахоне.
       Вот Кленин, что наклюкался с утра,
       Вот Игорь, что читал запоем Блока,
       Худющий Николай, что не вчера
       Свалил на Запад… Боже, одиноко…
       Зачем ты столько, память, говоришь,
       Зачем рисуешь мне картинки эти,
       Зачем их голосами ты звучишь
       На этом грубом, сумасшедшем свете?..
       
       * * *
       Городок, состоящий в близком родстве с океаном,
       Городок, над которым небо сделано для меня на заказ,
       Городок, похваляющийся порядочным рестораном,
       В котором когда-то звучал и хард-рок, и джаз, –
       Мне осточертел своими кровавыми драками,
       Стрелками и конфликтами, драконами мрака и нищетой,
       Зодчими замков воздушных, крайне тупыми служаками
       И самою длинной, самой морозной зимой!
       Но, как посулил недавно друг — хладоносный ветер,
       В благоприятном будущем я превращусь в облачко и — привет!
       Мир в незнакомых краях мне покажется странен и светел…
       По городку будет мучить тоска много лет…
       
       * * *
       Бокал последний в эту ночь цежу,
       На потаскух смотрю без интереса,
       Я собственную душу сторожу,
       Я слушаю наплывы полонеза,
       
       Что в кабаке вдруг выдал музыкант,
       Давай-давай, сули мне ад недальний,
       Выгуливай средь выпивох талант,
       Мой добрый лабух, добрый и печальный...
       
       Играй, пока кильдон поднял стакан,
       Пока мне одиноко, безутешно,
       Пока косится странно уркаган
       И курит сигареточку небрежно.
       
       Как ни крути, мы скоро, дорогой,
       Отвалим в мир, где знатно пляшут черти.
       Как девочки притихли, боже мой...
       Как в музыке томящей много смерти...
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera