Сюжеты

«ВОЙНА ДЕТЕЙ». ПАТРИОТЫ СВОИХ ХИЖИН

Этот материал вышел в № 62 от 25 Августа 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ПАТРИОТЫ СВОИХ ХИЖИН Исследование «Новой газеты»: Технология производства террористов. Часть 2. Африка. Восточное Конго Зависнув над озером, названным именем бывшего диктатора Мабуто Сесе Секо, тень нашей маленькой «Сессны» пересекла...


ПАТРИОТЫ СВОИХ ХИЖИН
Исследование «Новой газеты»:
Технология производства террористов.
Часть 2. Африка. Восточное Конго

       

    
       Зависнув над озером, названным именем бывшего диктатора Мабуто Сесе Секо, тень нашей маленькой «Сессны» пересекла границу Уганды и Конго. Еще несколько недель назад в обратном направлении тысячи лодок проделывали тот же путь с упорством рыбы, идущей на нерест. С той лишь разницей, что рыба пробирается через пороги, чтобы в конце концов умереть, а пассажиры забитых до отказа баркасов очень хотели выжить.
       Сейчас тысячи конголезских беженцев заполонили соседнюю Уганду. Ту самую Уганду, где воюет армия генерала Кони, состоящая из украденных мальчишек-карателей; где тысячи детей из деревень, опасаясь своих сверстников, приходят ночевать в города… Мы только что оттуда…
       А угандийские войска, напротив, совсем недавно были выведены из округа Итури Демократической Республики Конго, куда мы, собственно, и направляемся. Они пытались там защитить «национальные интересы» своей страны и — объективности ради надо признать — остановили очередную резню, начавшуюся этой весной. Какую по счету — не помнят даже старожилы. Известно только (опять же — примерно), что за последние пять лет в округе Итури погибли тысяч 70.
       Мы летим в город Буния, окруженный отрядами разнообразных повстанцев и партизан. Здесь тоже воюют дети, но, как нам сказали, по собственному желанию — никто их к тому не принуждал.
       
       В монастырских кельях, в которых теперь спят журналисты, — остатки прошлой жизни: нехитрые пожитки, на окнах — фотографии: пожилая монашка в кругу семьи, улыбающиеся внуки, какой-то пейзаж — очевидно, близкий и дорогой… За окнами — улица, та самая, на которой всего месяц назад вповалку были накиданы трупы с отрезанными головами и ходили очередные партизаны, чью принадлежность установить теперь трудновато, — с ожерельем из отрезанных половых органов. (Осталась здесь кое-где такая традиция. Есть и еще одна: надо съесть печень врага, чтобы прибавилось сил для войны.)
       По прикидочным данным, в майской резне погибли человек 500 — только в городе Буния. По деревням посчитать возможности нет, поскольку никакая власть и никакие миротворцы туда добраться пока не смогли. Зато добрались: СПИД, малярия с дизентерией — и исчезли: еда, вода, мыло, соль и лекарства.
       Темнеет рано — лишь в центре города ярким электрическим пятном, как инопланетный корабль, горит здание миссии ООН. Страх еще не ушел, он бродит вокруг города, не позволяя большинству его жителей вернуться обратно. И те дороги, которые представляются весьма мирными днем, могут привести ко встрече, неприятной во всех отношениях, — город плотным кольцом окружен теми, кто хочет им завладеть. Поэтому ночью почти никто не бродит по улицам Бунии, несмотря на патрули миротворцев, а днем — даже в пригородах стараются не появляться, не говоря уж о деревнях.
       Война все еще тлеет, огрызаясь отдельными перестрелками, неожиданными нападениями никому не подконтрольных боевиков, жуткими убийствами, весть о которых разносится утром по всему округу Итури… Как в то самое утро, когда мы прилетели: в отдаленной деревне — три трупа. Закончилось существование еще одной семьи.
       Маленький аэропорт превращен в форпост миротворцев, костяк которых — французы (их скоро сменят войска Бангладеш), они наделены очень жестким мандатом ООН и направлены сюда Европейским союзом. Есть еще уругвайский ограниченный контингент и несколько десятков наблюдателей из трех десятков стран — даже из Непала. Служит здесь и российский майор, похищенный пару недель назад, но возвращенный через сутки, так как начался процесс мирных переговоров.
       Сквозь колючую проволоку на разворачивающуюся мощь миротворческой военной машины не отрываясь смотрят беженцы — такой ежедневный сериал. Их лагерь рядом — до горизонта уходящее поле из разноцветных палаток. Мимо по пыльной дороге, состоящей сплошь из колдобин, потоком — военные машины и беженцы с тюками, канистрами, дровами на головах.
       Из-за чего и когда все началось, никто уже толком не помнит. Самая большая и богатая страна Центральной Африки — Конго — в итоге оказалась и самой нищей. Череда революций, переворотов, войн и племенных междоусобиц, после которых каждая новая власть считала своей первой и главной задачей стать богаче, чем прошлая. Диктаторов свергали и убивали, их сторонники и соплеменники уходили в леса, образуя партизанские отряды по национальному признаку, соседние страны помогали оружием и стравливали народы. Слово за слово, убийство за убийство, племя ленду против племени хема, потом — племя хема против ленду… В итоге в этих местах поселилась вражда, которая к политике уже имела мало отношения. Вражда эта сама по себе стала категорией абсолютной и неизменной; и все забыли, за что они убивают соседей, только помнили, как это делать, и учили тому своих сыновей.
       Вот вам в двух словах тот бардак, который творится сейчас на конголезской политической сцене. На ее подмостках, пропитанных кровью сотни тысяч человек, в данный момент играют: местная власть со своей милицией, поддерживаемая из столицы; пять известных вооруженных формирований, у которых свои покровители; добрая дюжина никому не известных банд и миротворцы. И все эти толпы вооруженных людей (кроме войск ООН, разумеется) состоят наполовину из тех, кому еще не стукнуло 18. (Общая численность партизанских отрядов — тысяч 20.)
       

   
       Мальчишка был очень смешной. В разноцветной вязаной шапочке с помпоном. Он вышел навстречу нашему джипу и стал неприлично показывать на нас пальцем. Подходили друзья — такие же, как и он (лет 14), с автоматами, затворы которых сломаны, а чтобы все же можно было их передернуть, в щели вставлены патроны.
       Но этот, с помпоном, был круче всех, поскольку, помимо шапки и «калаша», на нем была «разгрузка» — такой военный жилет, под завязку забитый магазинами. Он был старшим на этом блокпосту, охраняющем въезд в деревню. Он был горд своей ролью, поднимал вверх правый кулак, как Фидель, делал из пальцев «виктори», и вообще — был уверен, что, пока он стоит на посту, ни одна сволочь не зайдет в его родную деревню. Уж он-то знает, что нужно делать с каждой сволочью, которая может попасться ему на пути.
       «Помпон» представился полным именем, подчеркивая значимость своего положения, — Оси Канга Нганга. Проверил правильность написания, похихикал над произношением и был не против поместить свою физиономию в объектив фотокамеры. Ему очень хотелось доллар. Остальные увешанные оружием подростки просили сигарет.
       Идиллию прервал мрачный молодой человек лет 17, вылезший из хижины с весьма недовольным и непроспавшимся видом. Командир. Он сообщил нам, что шляться с фотоаппаратом здесь нечего и лучше вообще — уехать, потому как блокпост — режимный объект и все такое. На уговоры не поддавался, но, впрочем, был вежлив.
       Сопровождающие — патруль наблюдателей ООН: нигерийский и боливийский офицеры — занервничали и стали дергать нас за рукав. Им в отличие от сумасшедших русских журналистов было известно, чем чреваты подобные встречи. Потери миротворцев — четыре человека. У одного не выдержало сердце, второй подорвался на мине, еще двоих разодрали на части такие же улыбчивые парни на блокпосту.
       Обратно поехали через другие деревни. Дети махали нам руками и что-то кричали вслед, по дороге попадались подростки с автоматами. Один еле шел: «калашников» волочился по земле, на лбу — испарина. Остановились, вылезли из машины, окликнули. Но он как будто и не заметил. Его друзья, шедшие рядом, какое-то время рассматривали нас, молча и исподлобья, а потом пояснили: «Малярия, а лекарств нет. Лучше езжайте отсюда». По интонации было не ясно: они беспокоились о нашем здоровье или просто жалели патроны.
       Лекарств действительно нет. И в подтверждение сказанного — огромная толпа у хижины: похороны младенца, умершего от какой-то заразы.
       — Не обольщайтесь внешним спокойствием, — сказал офицер-нигериец, — здесь в каждой хижине — арсенал...
       Когда-то густозаселенные, а теперь полупустые пригороды Бунии. Какой-то дед объяснил нам, что возвращаться опасно: каждую ночь приходят партизаны — черт их разберет, кто такие, — все они грабят. Могут убить.
       
       Миссия ООН, на стене — плакат: маленький негритенок в военной форме бросает свой автомат. Рядом с плакатом — Кристин. Она — ответственный представитель международного сообщества по разоружению детей. В ее обязанности входит, в частности, отлавливать на переговорах полевых командиров и убеждать их демобилизовать детскую часть своей армии.
       Полевые командиры делать это не спешат. Во-первых, врут, что детей у них в армии не было никогда, во-вторых, все же, припертые к стенке, сообщают, что дети — сироты, прибились сами и если бы не прибились, то непременно погибли. Доля правды в их словах есть. Но сколько погибло детей от мачете и пули во время боевых действий, они не считали. Зачем? Ведь очень удобно руководить армией, которая состоит из детей, мечтающих стать героями и убежденных в том, что они защищают свою родину, пусть даже та и скукожилась до размеров деревни.
       Самым младшим, которого Кристин видела лично, был шестилетний охранник кого-то из полевых командиров, он гордо ехал в эскорте, пытаясь не вывалиться из джипа вместе со своим «калашом».
       Местные армии здесь скорее родоплеменные, чем регулярные. Дети-солдаты либо приходят воевать сами, вслед за старшими братьями, либо их рекрутируют вожди, обращаясь с призывом к общине: «От каждой семьи — по корове и ребенку». Они — настоящие патриоты — от призыва никто не косит. Патриотизм, сведенный на уровень ненависти, — такая страшная штука, что заставляет отправлять на убой собственных сыновей.
       Дети прекрасно знают, что им положено делать: защищать свои деревни и деревни своих соплеменников, а также мстить тем, кто когда-то отомстил им, и нападать на деревни чужие. В чужих деревнях тоже живут дети, которые тоже очень хорошо знают, что они должны делать. И все уверены в своей правоте, в праве быть живым, быть сытым и в праве на месть.
       Ко всему прочему, длинная эта война подняла с мест и разметала по свету тысячи семей. Дети в суете боев потерялись и, бродя по лесам и саванне, находили приют в вооруженных отрядах своих соплеменников. Их кормят — они воюют. Вот и вся недолга.
       Военных профессий у детей в Конго немного. Они в основном охранники. На дорогах — детские блокпосты и детские патрули, в свите полевых командиров — дети-телохранители. Когда нападают на родную деревню, мальчишки оказываются на передовой. А в атаку на недругов их кидают редко. Пускают вторым эшелоном, и они выполняют роль «отдела снабжения». Надо ли говорить, что во время гражданской войны завхоз — это грабитель. Конечно же те, кого грабят, иногда имеют склонность к сопротивлению. Это — тоже «проблема» «отдела снабжения», которая решается быстро и окончательно.
       Исключения конечно же есть: существуют дети-разведчики, бывают и полноправные бойцы, особенно в проправительственной милиции. И все они вовсе не стремятся вернуться к мирной жизни хотя бы просто потому, что слабо представляют ее сущность. И школа для многих из них — понятие абстрактное. Зато они с рождения уверены в том, что племя X и племя Y — люди, в сущности, мерзкие и недостойны жить с ними рядом. Так считает община, так считают родители.
       Реабилитационные программы здесь не действуют. Правда, однажды удалось собрать несколько десятков детей-солдат, но спустя несколько дней все они разбежались — обратно в отряды.
       
       Несколько насупленных, европейски одетых мужиков сидели вместе со свитой за столом переговоров. Это полевые командиры, они же — вожди. Во главе собрания — французский генерал и представитель ООН в округе Итури — российский дипломат. Мы с ходу стали инструментом внешней политики: нас представили в том смысле, что все разумное человечество жаждет окончания войны, и даже российские журналисты впервые посетили эти места, чтобы рассказать читателям о начавшемся мирном процессе. Мужики загудели и стали одобрительно нас рассматривать.
       И пока каждый из присутствующих на этой исторической встрече, где впервые собрались почти все воюющие стороны, говорил заключительное слово, мы пристально разглядывали партизанских руководителей. У нас была проблема.
       Ооновцы категорически отказались ехать куда-нибудь далее 10 километров от города Буния, и потому мы решили напасть с этой просьбой на кого-нибудь из полевых командиров. Правда, ошибиться с выбором как-то не очень хотелось — мало ли, человек с виду приличный, а через двадцать минут после отъезда сообщит, что мы стали заложниками.
       После блицконсультаций с местными тетками, которые обслуживали переговоры, мы остановили свой выбор на высоком, в безупречном костюме молодом человеке лет двадцати двух. Он вел себя сдержанно, не лез вперед во время фотосъемки, а когда заиграл государственный гимн, губы сомкнулись в улыбке. Договорились, что начальник его охраны повезет нас завтра в лагерь.
       Если бы мы знали, что этот молодой человек по имени Ив не просто начальник, а царь, мы бы, конечно, не стали беспокоить его в 8 утра идиотскими вопросами по поводу транспорта. В итоге прибыли в резиденцию — приличный дом в центре Бунии, — где их величество встретил нас, только-только из ванны.
       Ив стал царем в 14 лет, когда умер его отец, и с того времени беспрестанно борется за власть со зловредными родственниками. В этом его поддерживают родные бабки-бельгийки и семья жены — естественно, тоже не из последних в этих краях. У него офис в Брюсселе, своя партия, подведомственная часть народа хема и 1440 кв. км земли со всеми полагающимися полезными ископаемыми: золотом, редкоземельными металлами и т.д.
       Естественно, из его слов следовало, что федеральный центр и противоборствующее племя ленду пытаются его народ обокрасть и физически уничтожить — 75 тысяч беженцев обитают только в Уганде. И когда началась резня, он тоже решил вступить в войну, чтобы защитить свой народ, а заодно — и свои интересы. (Правда, о последнем обстоятельстве он по скромности умолчал.) Но война надоела, пора говорить о мире, проводить выборы, в которых Ив намерен участвовать. И еще одно: без миротворцев здесь никуда, и нужно расширять их присутствие, поскольку официальная власть, по его словам, сделала ставку на племя ленду и призывает расправляться с хема.
       
       На обычном такси под удивленными взглядами французских патрулей мы поехали в дальний военный лагерь в сопровождении начальника охраны и с водителем, который знал наизусть всех наших президентов, начиная с Горбачева.
       Путь лежал через вчерашнюю деревню, но детских блокпостов вновь увидеть нам не пришлось. Умный лидер народа хема, сделавший ставку на международные силы, боролся за имидж, и потому подростков расшугали по хижинам. И только в отдаленно стоявших хибарах можно было заметить мальчишек, чистивших свои автоматы.
       На горе — разрушенная метеостанция. С нее открывается вид на полевой лагерь — штук десять бунгало с соломенной крышей, куда нас с извинениями, но все-таки не допустили. Чуть дальше — опустевшие деревни, поросшие какой-то дрянью поля, на которых раньше росла кукуруза. И совсем вдалеке — «зеленые холмы Африки»: именно оттуда и исходит основная опасность. Там живет враждебное племя ленду, которое почему-то очень хочет жить и здесь тоже. Набеги случаются регулярно, что нам и подтвердили бойцы боевого охранения.
       Их позиция — кусты и лавочка метрах в ста от деревенской школы. Кто-то одет в военную форму и тапочки, кто-то — в военные сапоги и рваные рубахи. А из-за спин взрослых товарищей выглядывал мрачный мальчик с двумя автоматами и магазинами, перевязанными по-афгански — изолентой, чтобы удобнее было менять при стрельбе. Сфотографировать его нам не дали. Мало того, ему что-то шепнули, и через пару минут он вернулся — уже без оружия.
       Судьба Жозе — обычная, в армии таких много. В отличие от нашего друга «Помпона» Жозе не защищает свою деревню — она в 70 километрах отсюда, а просто воюет вместе с теми, кто его приютил. Год назад на его деревню кто-то напал (кто именно, он не помнит, но почему-то уверен, что это были ленду). Убили почти всех, те, кто смог, — убежали, а он потерялся. Шел долго, пока не оказался в этой деревне. Ооновцы пытались его отправить в реабилитационный центр — без толку, сбежал. Теперь опять воюет. Это стало образом жизни, как и для всех его соплеменников, бывших когда-то, очень давно, земледельцами.
       Жизнь местного сообщества теперь — атаки и оборона. И если в Уганде община — единственное место, где можно вылечить ребенка от заразы войны, то общинная жизнь в Конго сама по себе заражена местью и ненавистью.
       Директор школы, подошедший к нам, рассказывал о том, что в их деревне полно перемещенных лиц. А потом добавил с гордостью: «Мы воевали всей деревней».
       Фельдшер, на которого мы нечаянно наткнулись, жаловался по поводу нехватки лекарств. И тоже добавил с гордостью: «Мы все воевали». А малыши с бамбуковыми автоматами нам радостно позировали под ободряющий смех окружающих…
       …Странно получается: угандийских несовершеннолетних карателей, творивших страшные зверства и ставших универсальными солдатами, которые не вдаются в эмоции, в цель и суть того, почему они убивают, — вернуть к человеческой жизни достаточно просто. Хотя бы потому, что у них осталось чувство вины, а у народа, к которому они принадлежат, отсутствует чувство мести. Неправедная и страшная война не стала для них естественным образом жизни. Ведь смириться с обстоятельствами — не значит их принять.
       А дети Восточного Конго воюют за правое, с точки зрения своего народа, дело: защищают свои дома и мстят врагам. Их называют героями и можно даже назвать патриотами, готовыми играючи отдать свою жизнь — во имя и на благо… Но жить в мире они не стремятся. В их сердцах нет места чувству вины, а есть — страху и ненависти. Конечно, они — не универсальные солдаты. Но они — солдаты вечные.
       Когда же наступает тот самый момент, превращающий защитника родины просто в убийцу, который таким нехитрым, в сущности, ремеслом добывает себе пропитание? В какую секунду рождается мысль, что защитник деревни своей — герой и достоин подражания, а защитник чужой — враг, достойный удара мачете? Может быть, когда-то и найдут ответы на эти вопросы. Пока же очевидно одно: понятийная эта граница — пропасть. И даже не между народами, а — между войной и миром. А нация, превратившаяся в патриотов собственных хижин, обречена на участие в бойне. Ведь ничто так не корежит душу, как чувство абсолютной собственной правоты, хотя бы потому, что оно подразумевает абсолютную неправоту всех остальных.
       Наверное, справедливо применять в этом случае средство под названием «принуждение к миру». Как операция ООН и ЕС в Восточном Конго.
       Правда, принуждение к миру — это тоже война.
       

       наши специальные корреспонденты,
       Восточное Конго, Буния
      
       P.S. Выражаем благодарность Московскому представительству Международного Красного Креста, миссии ООН в Восточном Конго, организации «Врачи без границ» и лично Вигору Вентхольту, Министерству иностранных дел РФ за помощь в подготовке материала.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera