Сюжеты

ССЫЛЬНЫЙ ОСТРОВ

Этот материал вышел в № 66 от 08 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«Наверное, это наказание — родиться в России. Но ведь и в России нужно кому-то жить» На Сахалине нет архитектурных шедевров, нет памятников старины, историко-культурных заповедников — всего того, что обычно «охраняется государством». Тут...


«Наверное, это наказание — родиться в России. Но ведь и в России нужно кому-то жить»
       

    
       На Сахалине нет архитектурных шедевров, нет памятников старины, историко-культурных заповедников — всего того, что обычно «охраняется государством». Тут нет даже сувениров. Здесь есть красивая природа, много рыбы, леса и нефти. И очень мало коренных жителей. Как вы сюда попали, сахалинцы? «Удрал от жены». «Служил — остался». «Сидел, а потом некуда было ехать». «Хотелось пожить хорошо». «Родители привезли». И наконец — «Родился!». Но с Сахалином происходят странные вещи: красивая природа становится некрасивой, леса тают от топора и пожаров, а рыба больше не хочет заходить на нерест в отравленные нефтью речки. И вдруг кажется, никому этот остров уже не нужен: закончится нефть — и он опустеет.
       
       Чехов, Пушкин и море
       Когда приземлялись, я была ребенком: вертелась от иллюминатора к иллюминатору — море, горы, снег в распадках; заглядывала в лица окружающих и все пыталась найти кого-нибудь, так же счастливого. Счастья не нашла — было снисхождение.
       А через час мы шагали в сторону самой высокой из доступных гор — к пику Чехова. Сначала был лес. Необычные вкусные запахи. Лиственница. Пихта со вздувшейся корой: надавить — брызгает смола. На ветках — мох-бородач. Лопухи просто смущают: по пояс, по грудь — беспардонная гигантомания.
       Пик Чехова — тысяча с гаком метров, под ногами — море. И тут узнаю, что это не самая высокая гора в округе, рядом Пушкинская — чуть выше. За Чехова становится обидно: Пушкин на Сахалине не был, книгу про остров не писал…
       Спуск вниз. Уже не по тропе — по дикому распадку. По роднику — потом ручью — потом горной реке с водопадами. Срываясь, обдираясь. Мелькают перед глазами море стланика, прогалины с брусникой, заросли гибких тонких деревьев, скользкого бамбука, прошлогодний снег… Спустились наконец. Отряхнулись от клещей.
       Когда дошли до города, была кромешная тьма — с фонарями здесь туго. Вот тут все и сказалось. И московская суета перед отлетом. И тысяча метров. И день длиннее на семь часов. Заснула стоя.
       ...Проснулась с желанием сделать кому-то приятное. Чудик, который был счастлив до безобразия только от того, что я согласилась поболтать с ним в кафе полчаса, здесь вот уже пять лет. И у него на Сахалине пять лет совсем никого — ни друзей, ни даже приятелей не появилось. Все осталось там — в Уфе. А тут — только работа в иностранной нефтяной компании. Зачем же он здесь, если ему так плохо? Но ведь ТАМ не заработаешь ТАКИХ денег и не сделаешь ТАКОЙ карьеры!
       Люди часто здесь застревают. Приезжают на годик-другой денег подзаработать, а остаются на всю жизнь. Вдруг женятся — что откладывает отъезд. Вдруг появляются дети — пусть хоть немного подрастут, нельзя же лететь с малышами. Потом — ладно, пусть закончат школу… институт… А потом — ну куда ты сорвешься на старости лет? Где и кто тебя ждет? А здесь хоть дети. И получается, жизнь прожита вроде и ЗДЕСЬ, но мысленно ТАМ, а в итоге НИГДЕ.
       …Все утро, проведенное в Южно-Сахалинске, казалось: чего-то не хватает. Дошло! Самолет разворачивался над самым морем… Еду.
       Город-порт Корсаков. К морю не так-то легко попасть. В сам порт — по пропускам. Потом бесконечные заборы с колючей проволокой — погранцы. Заборы никак не кончаются, и я начинаю волноваться: неужели все море загорожено колючкой? Но тут навстречу — женщины с тюками свежей морской капусты. Я почти у моря! Но — черт! — оно убегает на глазах. Отлив. Сижу на берегу и расстраиваюсь.
       Он свалился на меня ну прямо откуда-то сверху. Страшно рыжий, страшно веснушчатый. И сразу протягивает руку:
       — Евгений — парадоксов друг!
       — Пушкина любишь?
       — Нет, стояли как-то в порту… — и понеслась душа в рай: болтал часа два без умолку. Море убежало, зато морячок попался чудесный.
       — …долго стояли — деваться некуда. Ну взял Пушкина, заучил цитаток побольше и — к девчонке. Она в восторге. Таких, говорит, поискать… На Курилы зашли. Побрились, поодеколонились — и в женское общежитие. Я им опять Пушкина. Девчонки довольны… Они ж там, несчастные, из деревень приморских завербованы: денег больших понаобещали и держат, как невольниц, на рыбообрабатывающем заводе. А куда ты с этих Курил сбежишь? Да еще документы отобрали. И каждый день — рыбный суп. Круглый год. Мы им сластей привозим. Им хорошо — нам хорошо. В каждом порту по жене — классика.
       
       «Кубань»
       Утром ждала встречи с Ваней. Он — козел. У меня для него была пачка «Беломора» (слава Ванина велика — меня подготовили). Увидела его издалека: стоял у ворот — вместо собаки. Сожрал полпачки. Пока я умилялась Ваней, его стадо слопало мой завтрак. Стадо — коза Маня и два козленка. Завтрак — два большущих яблока.
       Он удрал с Кубани на Сахалин. Развелся с женой и махнул куда подальше. Вот уже 20 лет здесь. А она приехала со Ставрополья. Не разводилась, наоборот, вышла на Сахалине замуж. Но потом все равно развелась. Потому что встретила его. Теперь у Владимира Викторовича и Ирины Валентиновны семейная гостиница «Кубань».
       Заходим, и я обалдеваю. Снаружи-то дом обычный. А внутри!.. Везде ковры, даже на потолках; море цветов и птицы щебечут. Краски все яркие, праздничные — совсем южный пейзаж. Гостинице уже восемь лет. Выкупали дом постепенно, достраивали.
       Местные часто приводят в «Кубань» детей — как в зоопарк. Главная гордость — попугаи Кеша и Фараон. Раньше было пять котов и собака, но санэпидстанция привязалась: нельзя, говорят, в гостинице подобную живность держать. Был еще Филька: шантрапа подстрелила — думали, куропатка, а он вырос в огромного филина. Потом объелся кактусов и сдох. И ежик был, Тишка. Теперь — попугаи (в несметных количествах), хомяки, свинки, черепахи. У Ирины Валентиновны мечта: слетать в Хабаровск и накупить экзотики.
       — Обезьянку вот очень хочется, — на эти слова муж начинает отчаянно махать руками. — С козами замаялась. Всю прошлую осень продавали — и не можем. Чуть дело доходит — душа болит. Ну как двор без Ваньки?! Ванька ведь добрый козел. Он только одного канадца погонял вокруг джипа: тот, вместо того чтобы дать ему прикурить, стал фотографировать.
       На прощание спрашиваю:
       — Ну а дети? Будут продолжать ваше дело?
       — Пока нет, — вздыхают. — Это же очень тяжело. На «свое» надо пахать 24 часа в сутки. Поэтому детей отпустили на вольные хлеба — пусть попробуют заработать сами.
    
       Капает-течет-льется
       — Ты что, нефть любишь?
       — Да не то чтобы… Но просто столько о ней говорят. Как Сахалин — так сразу нефть.
       — Ну поехали. Покажу. Тут этого дерьма хватает.
       Приезжаем к нефтяному озеру. Оно огромное, и накатывает от него теплыми воздушными волнами — аж дух захватывает. Хватаю хворостину и бегу к берегу. Ну, во-первых, я столько нефти никогда не видела. А во-вторых, обычное любопытство: надо же проверить — а вдруг не нефть? Макаю веточку, подношу к носу, чтобы понюхать, тут, естественно, порыв ветра — и вся физиономия черная, маслянистая.
       Андрей смотрит на меня и думает, что я и вправду люблю нефть.
       — Слушай! Хочешь, я тебе еще болото нефтяное покажу? Или ручьи? А хочешь, речку с нефтью? — в интонации уважение.
       — А ну ее! У вас тут все ею залито, что ли?
       — А где ты видела, чтобы нефть качали и чисто было?!
       — Ну и как будешь здесь жить?
       — Я уезжаю. Мне квартиру дали. А тут — гори все! Что тут? Лес вырубили, нефть выкачали, все загадили. Одна радость — Чехов был.
       Возвращаемся к баракам нефтяников. У соседей Андрея праздник — высадили рассаду! В пропитанную нефтью землю. Но соседи счастливы, зовут к столу.
       — Журналист? Из Москвы? Господи! И куда ж они смотрят: такую молоденькую — в такую дыру! Ты хоть поешь, где ты еще котлеты из тайменя попробуешь? Он в Красной книге, между прочим. Ну и что народ наш? Жалуется? Все правда: живем на золоте да по колено в дерьме. Сами, наверное, виноваты. Вон трехлитровая банка соленых огурцов 125 рублей стоит. Зато здесь такие лопухи! Их на зиму солят — лучше ваших огурцов…
       Не сразу, но вырываюсь из гостеприимного барака. Навстречу — самоуверенный, улыбающийся парнишка.
       — Дима. Экскурсию по нефтепромыслу заказывали?
       Опять двадцать пять!
       — Да что там смотреть! Как все загадили нефтью?
       — Нефть из земли пришла — в землю пусть и уйдет (философ тоже мне!). Раньше все в открытую делали. Теперь изменилось. Теперь видимость создают — песочком присыплют сверху, и все. А иначе как? Скважина на то и скважина. Капает, брызгает, течет, льется. Ничего, коровы же пасутся рядом, не дохнут.
       — Но ведь тебе жить здесь!
       — Это спасибо родителям — приехали сюда светлое будущее строить. Но мне все равно — я уеду.
       Уеду-уеду-уеду… А кто будет жить здесь?
       
       Три розы
       Всю дорогу на свой рыбацкий стан Виктор проклинает нефтяников:
       — Квоты на вылов дают все меньше и меньше — чтоб рыбаки перевелись. Все под нефтяников делается. Ведь пойдет рыба больная, дохлая — рыбаки будут жаловаться. А нет рыбаков — нет вопросов. Несколько лет назад на речке недалеко от нас лопнул нефтепровод. Они говорят, ведро вылилось. А была весна, половодье — речка разлилась, а потом на деревьях сопли висели нефтяные. Это с ведра-то! Три года корюшка не шла в реку.
       Стан на берегу залива. Вагончики для рыбаков, подсобные сараи, есть даже банька.
       Рыбаков пока трое. Виктор их в поселке в канаве подобрал в прямом смысле. Привез на стан. Ломало их сначала, конечно, без водки. Потом ничего — отмылись, отъелись. Один как раз собирался на лодке сети смотреть. Я напросилась тоже. Лосося ждали со дня на день. А пока в сети была одна красноперка да бычки — так, на еду.
       — Еще 5—6 лет, и не будет рыбы вовсе. Табличку поставят: «Естественный выход нефти» — и все, и успокоились… Начальники раз в три года меняются. Приехал, деньги срубил, семью поднял и уехал — на фига ему строить дорогу или нефть собирать? Наши чиновники говорят: деньги в Москве. Москва говорит: деньги здесь. А американцы говорят: мы деньги дали, а кто их куда дел — это ваши проблемы.
       И вдруг рыбак Саня задумался, обмяк как-то, лицо разгладилось, посмотрел куда-то в море и говорит:
       — Был я в вашей Москве. И купил три розы, — Саня раскрыл огромные ладони, — вот такие здоровые. Зачем? Просто. Здесь-то нет таких. Потом отдал тетке на улице…
       Обратно ехала на «Урале» с компаньоном Виктора Димой.
       — Не нужен остров никому. Омоновцы на рыбаков налетают: сети режут, сапоги — чтоб не ловили. На нас тоже каждую путину наезжают. Забирают до выяснения. Им нужна нефть. Нам — рыба. А если рыбы не будет, нам здесь нечего делать — уедем.
       Уедем… Уедем… А откуда вдруг эта уверенность, что где-то там будет лучше?
       
       Петр, Славка и пески
       До настоящей деревни коренных жителей Сахалина нивхов я не добралась — не было транспорта. Ту же, что видела, деревней уже не назовешь. Население — два деда. А из-за своего доступного расположения (рядом с единственной трассой на север) журналистов эти старики видели за свою жизнь, кажется, больше, чем людей. Петр скучно выговаривает заученный текст:
       — Семь штук кеты на человека на зиму дают. А надо 50. Пришли на нашу землю и диктуют, как нам на нашей земле жить, сколько рыбы ловить. А рыбы с каждым годом все меньше.
       Текст заканчивается, и дальше на все мои вопросы Петр отвечает словами из предыдущего сообщения. Его сосед — дед без ноги — называет себя Славкой, произносит одну-единственную фразу: «Все уехали, а мне здесь нравится», и привычно ковыляет к развешанной на улице сушеной рыбе — позировать перед объективом.
       …Дальше была длинная дорога — та самая трасса на север. То есть ее длинное отсутствие. Песок — необыкновенно мелкий. Песчаная пыль. По ней я и ехала в «северную столицу» Сахалина, город нефтяников Оху. Раньше таких городов на севере острова было два. Нефтегорск погиб в мае 95-го.
       Песчаная пыль мешала спать, но не мешала думать. Все пыталась понять: кому он нужен, этот Сахалин, если все, с кем ни поговори, собираются линять?
       Куда? Иллюзия, которую лелеет чуть ли не каждый второй островитянин. Некоторые так и живут всю жизнь — «на чемоданах». Другие уезжают. Про таких на острове ходит много грустных историй. А кто возвращается — вот тот уже точно знает, что бежать некуда.
       Песок кончился — город Оха поразил холодом. Лето, а народ в шапках. Это с Охотского моря подуло льдами. В Охе я нашла людей, которым остров очень нужен.
       
       Это была война
       Все началось с мамы. Она очень хотела работать. Но цыганкам не положено. Сбежала в Москву, поступила на режиссерские курсы, вышла замуж за русского. Родня не стерпела. Приехал брат, выпорол и увез обратно — в Костромскую область. Альбина родилась уже там. Русский муж приезжал несколько раз. «Какой ребенок? Не было никакого ребенка!». Но он еще долго надеялся. Слал посылки.
       А мама очень хотела работать. И сбежала с двухлетней Альбиной. Теперь уже не в Москву — на Сахалин — так, чтобы уже никто не смог помешать.
       Еще один муж. Еще две дочки. И три работы. Тяжелый физический труд. Для Альбины мама хотела иного: когда дочери исполнилось 16, отвезла ее в Ленинград — в училище. Но Альбина через год вернулась — в Нефтегорск. Соскучилась. И тут же вышла замуж. «Вернуть бы время — я бы вся ушла в учебу. Теперь поняла: без учебы ты не человек. Поэтому сыну дам все».
       Хорошо, что я пришла не одна — с ее подругами, поэтому меня почти не замечали — ей было так легче. Хотя… Это сначала они обсуждали подготовку к школе — сын Альбины Денис идет в первый класс. А потом вдруг, совершенно неожиданно, она принесла фотографии, которые подруги видели, наверное, уже в сотый раз.
       — Это — Эдик. Это — Виолетта. Ей было два года, ему — девять. От Виолетты муж нашел только зубки. А Эдика он мне не показал — сказал, что не нужно мне на него смотреть.
       Погибли сын и дочь. Погибла мама. Погибли младшие сестры, их мужья, их дети… Девять могил. Только Альбина с Сергеем смогли вылезти из-под обломков.
       Женщины опять заговорили о тетрадках и дневниках, а я поглядывала на Дениса. Он смотрел телевизор, потом устал, свернулся калачиком и уснул. Ну конечно же! — он появился После, спустя год…
       — Случайно получилось… Не хотела… Я ведь думала только об Эдике и Виолетте. А теперь говорю: слава богу, потому что без него нас не было бы тоже.
       Под завалом, из-за плиты, муж Альбины просил ее не кричать, не звать на помощь, замереть — чтобы напавшие на город враги их не обнаружили.
       Почти все нефтегорцы вспоминают не только землетрясение, но и то, что было потом.
       «Кругом кровь, стоны, медсестры, бедненькие, плачут, трясутся — война». Конечно, война.
       Потом город совсем сровняли с землей. Устроили мемориал. Высекли имена. За восемь лет на месте города так ничего и не выросло. Сажали — не приживается.
       Бюрократическая машина издевалась над выжившими нефтегорцами изощренно. Кто и как высчитывал компенсации? Наверное, те же, кто сначала построил город из песка вместо бетона, не заглядывая в сейсмические карты. Торопились — шла нефть, ее надо было кому-то качать.
       Выживших людей добивали цинизмом. Ни японские холодильники, ни простые, но так необходимые им вещи, собранные сердобольными россиянами по всей стране, до нефтегорцев не дошли. Растворились в пути. Зато местные чиновники не поскупились: «Завалили нас туалетной бумагой — будто у нас дизентерия. А еще выдали барахло, которое у них еще с бартерных времен завалялось на складах, — бумажные одноразовые мужские костюмы (в таких весь Союз покойников хоронил) и полотенца, тоже похоронные, на которых гроб в могилу опускают. Спасибо, люди помогли — вещи собирали, кормили».
       Но квартиры получили все. «Со страху», от стресса разлетелись по всей России. Сбежали с острова. Ведь жилье могли выбрать в любой точке России. Потом стали возвращаться. «Кому нужны наши могилы здесь?» и «Кому нужно наше горе там?»
       Все, конечно, вернуться не смогли — это дорого. Те, что остались, сначала общались только друг с другом. Теперь встречаются на похоронах — когда кто-то из них умирает. Последний раз все вместе хоронили нефтегорскую учительницу Ольгу Петровну. Ее в городе знали все — вырастила не одно поколение. Тогда скольких она потеряла?..
       «Мужики спились. Да что мужики — женщины! А кто из нас не побывал в местной психушке? Единственное спасение: кто мог, родил, а нам — кто уже не может, остается одно: родные могилы».
       28 мая со всей страны на Сахалин съезжаются бывшие нефтегорцы. В первые пять лет приезжали многие. Сейчас меньше. А на десятилетие трагедии, говорят, опять приедут все, кто сможет. Кто не спился. У кого хватит денег.
       
       Валентина Николаевна и Люся
       Восемь лет они живут вдвоем. Люся уже совсем старенькая. Хромает. Иногда бывают приступы эпилепсии. Но это еще ничего. Совсем недавно приступы были другими — рыла пол по углам — все думала: опять под завалом. Восемь лет назад ее из-под обломков одного из нефтегорских домов откопали спасатели. Валентина Николаевна в ту ночь была на вахте. Все ее погибли — семь могил. Сына Витю она смогла откопать, своими руками, мальчик был еще жив… На его имя выписано нефтегорское свидетельство о смерти № 1. Спаслась только Люся — крохотная белая собачонка.
       Восемь лет они с Люсей живут в Охе — ближайшем к нефтегорским могилам городке. Здесь, как и раньше, Валентина Николаевна работает на нефтяном промысле. Чуть ли не единственное развлечение — сахалинский буран. Она надевает шубу, закутывает лицо, оставляя только щелки для глаз, и бродит по улицам. Из-за бурана, собственно, когда-то она с мужем вернулась на Сахалин.
       Не получилось у них без острова. Четыре года прожили в Амурской области. Там Валентина Николаевна все время «смотрела в окно и плакала — по бурану соскучилась». Вот и вернулись. Домой — в Нефтегорск…
       Теперь по вечерам она все больше с Люсей. Лишний раз без надобности из дома не выходит. Любимую привычку бродить по городу тоже забывает потихоньку. Боится. Полтора года назад напал на нее один вечером, сумку отнял, избил, в больнице потом долго лежала…
       — Наверное, это наказание — родиться в России. Но ведь и в России надо кому-то жить…
       Жизнь, понятно, — временная штука. Только временно жить невозможно, и неважно, как ты оказался именно в этом месте и на этой земле. Важно — потерялся ты на ней или нет. И это от государства никак не зависит. И ну его к черту, это государство!
       …1 сентября в городке Оха в 1-й класс пошли пятеро ребятишек — «спасительных» детей нефтегорцев — тех, кто появился После…. Один из них — Денис, сын Альбины и Сергея.
       
       P.S. Альбина всегда хотела найти своего отца — того русского мужа ее матери-цыганки. Вот единственная ниточка, которая у нас есть: Альбина родилась 35 лет назад, ее маму звали Белякова Раиса Александровна, а папу, согласно свидетельству о рождении, Чигарин Алексей Дмитриевич. Координаты Альбины — у нас в редакции.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera