Сюжеты

ГУРЬЯНОВЦЫ И КАШИРЦЫ 4 ГОДА СПУСТЯ

Этот материал вышел в № 67 от 11 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

4 ГОДА СПУСТЯ ГУРЬЯНОВЦЫ Татьяна Александровна Булатова, Анна и Владимир Пахомовы — Что власти обещали людям после взрыва и что дали реально? Владимир: Первое: никому ничего не обещали. Второе: никому ничего не дали. Дали только то, что...


4 ГОДА СПУСТЯ
       

       
       ГУРЬЯНОВЦЫ
       
       Татьяна Александровна Булатова, Анна и Владимир Пахомовы
       — Что власти обещали людям после взрыва и что дали реально?
       Владимир: Первое: никому ничего не обещали. Второе: никому ничего не дали.
       Дали только то, что дали люди. Мэр выступил по телевизору, собрал предпринимателей и сказал: надо помочь. И они помогли — так сказать, от чистого сердца.
       — А из бюджета?
       В.: Ни копейки. Я это знаю, я работаю в этой структуре.
       — Ни из городского, ни из федерального?
       В.: Вообще в законе о борьбе с терроризмом говорится, что платить должен субъект Федерации. Но Москва — это столица. В Волгодонске, правильно, должны оплачивать местные власти, а в столице России в помощи пострадавшим должны участвовать власти и города, и России. Но ни копейки не дало ни московское казначейство (можете сделать запрос и проверить), ни казначейство Минфина.
       Жилье дали за счет очередников: не вкладывали какие-то дополнительные средства, а просто отодвинули очередь.
       Анна: Мою сестру в это время переселяли с Малой Молчановки в Марьино, и в квартиру, на которую ей дали ордер, поселили пострадавших.
       — Денежную компенсацию за имущество вы получили?
       В.: Анне дали 110 тысяч рублей — компенсацию за погибших родителей, за моральный ущерб. За потерю имущества мы ничего не получили. Кое-кто из соседей получил по 75 тысяч. Поступала помощь от частных лиц, банков, ресторанов — ее, видимо, получили те, кто раньше пришел, потому что никто не занимался организацией какого-то разумного распределения. Людмиле Николаевне Кнутовой (она потеряла мужа и сына, осталась одиноким инвалидом, живет теперь в Митине) привезли такую мебель — побитую, исцарапанную, без фурнитуры... В документах могли написать: «Оказана помощь на 13 тыс. руб.», но дрова столько не стоят. Или вот дали от кого-то алюминиевую кастрюльку без ручки — мы специально храним: вы бы взяли такое даже при крайней нужде? А ресторанные сервизы, о которых писали, и еще что-то подобное получили те, кто сам не попал в больницу, не хоронил близких... Ведь в дальних подъездах некоторые даже не проснулись от взрыва, им потом оставалось только перевезти вещи из старой квартиры в новую.
       А.: Те, у кого погибли... Вот я, например... Я не соображала вообще ничего, я хотела только одного: увидеть маму и папу. И так — все, у кого погибли... Володя и друзья ездили по моргам. Татьяна Александровна в больнице лежала: у нее полквартиры рухнуло...
       — Вы были ранены?
       Татьяна Александровна: У меня была большая гематома на голове, сломан нос и порезаны руки. Мы с семьей еле спаслись. Когда вышли, у нас ни жилья, ничего. С ужасом думали: где же теперь жить? Я поехала к сестре, а потом меня на «скорой» забрали в больницу. Положили в коридоре рядом с умирающим человеком. Часа два мне подушку не могли найти...
       После выписки нас прикрепили к поликлинике МИДа: пообещали всем пострадавшим страховое свидетельство от «Газпрома». Но выдали не всем, а тоже — кто успел. Я диабетик, но консультации эндокринолога получить не смогла: за это потребовали 500 рублей. «Или обратитесь в «Газпром», пускай вам этот прием отдельно оплатят». Я обращалась-обращалась, мне обещали-обещали... И вдруг в регистратуре этой мидовской поликлиники мне говорят: «А вы у нас сняты с учета». Хотя обещали обслуживать полтора года, а прошло восемь месяцев.
       О помощи узнавали случайно — друг от друга. Например, сказали, что в Красном Кресте помощь дают. Приходим, а нам говорят: «А где вы раньше были? Мы уже все раздали». А мы только через четыре года и только через суд получили квартиру взамен той, где жили мои родители и сын. Ордер получили только вчера и заплатили за ордер 300 долларов. Потому что префектура издала распоряжение: там на три метра больше — доплачивайте.
       — Как спасся ваш сын?
       А.: Он в ту ночь пришел к нам... Посмотрите в окно: вот они, эти четыре дома на месте двух наших.
       Когда раздался взрыв, я подпрыгнула на диване — и увидела прямо вон там черный дым. Мы за пятнадцать минут добежали туда. И вот каждый день утром и вечером смотрим теперь на эти дома...
       Т.А.: Наши квартиры были по разные стороны от лифта. У нас рухнула половина, а у них — полностью.
       — Лестница тоже рухнула? Как же вы спасались с третьего этажа?
       Т.А.: Третий этаж — это хорошо, а на девятом люди как кричали!
       Есть документальный фильм, один наш мальчик снял, там все видно: как стоит дом — и середины нет. И мы вот в этот пролет попали. Пропали и документы, и сбережения. Я внучку в одних трусиках вынесла. Нам эмчеэсовцы разрешили войти только на пятые сутки, когда люди из шестого, первого, второго подъездов уже переезжали...
       В общем, я стояла над этим провалом и кричала: «Помогите! Спасите!». И вдруг какие-то мужчины — меня под руки: «Бабка, пошли!». Выпившие: трезвые бы так не поступили. Мы были все в крови, в цементной пыли, я действительно, наверное, была похожа на бабку.
       — Куда «пошли»?
       Т.А.: На развалины. Завал под нами был очень высокий. Они говорят: «Прыгайте». А я боюсь туда прыгать. Они меня взяли и столкнули, и я на балках повисла.
       В.: А уже пожар начался.
       Т.А.: Да, в ту же секунду, как только нас на землю поставили... А сын потом сказал: «Мам, я ступал по чему-то мягкому, это, наверное, труп был...». В ту же минуту, где мы только что были, — пламя...
       Некоторые вообще не смогли получить помощи. Моя сноха — жена сына — жила у нас пять лет, но прописана не была, и она не получила ни копейки. Она ведь так же пострадала, осталась без документов, без всего, что они с мужем совместно заработали и купили. Ей даже дали в ФСБ документ, что она является пострадавшей. Она написала письмо Зотову — префекту округа, ее вызвали в префектуру. Сначала потребовали собрать подписи свидетелей, что она у нас проживала. Потом сказали: ладно, не надо, ваше заявление рассмотрит комиссия... Когда — неизвестно. Четыре года она этой помощи просит, сколько еще ждать?
       Маша, женщина из нашего подъезда, пошла в церковь заказать отпевание погибшего сына — от нее тоже потребовали заплатить. Кажется: уж церковь-то, зная, что человек погиб от террористического акта...
       А.: Папа с мамой всю жизнь работали, у нас все было, были деньги сыну на образование. А получилось так, что даже маму хоронили на выданные тогда 10 тысяч — настолько бедно, что стыдно было. Ее многие знали, очень много народу пришло... А папу вообще не нашли.
       В.: По закону, по Уголовно-процессуальному кодексу пострадавшими от теракта являются те, кто непосредственно пострадал, и близкие родственники погибших. А у нас почему-то люди из первого подъезда считаются пострадавшими, а из четвертого и пятого — нет.
       А.: Когда открывали памятник на месте взрыва, нас никто не пригласил. Мы случайно узнали и приехали. Стояли маленькой кучкой, на нас никто не обращал внимания. А выступал человек из первого подъезда. Его речь сводилась к тому, что не было бы счастья, да несчастье помогло: у него такая теперь хорошая квартира, ему так много всего дали! А мы стояли и слушали...
       Кому-то квартиру даже выбирать давали. А мне позвонили на мобильный насчет ордера, когда я стояла у развалин и было не до квартир: «Пять минут тишины! Будем слушать живых».
       Мы целый год бегали по инстанциям, искали денег на экспертизу останков. После того как мы дошли до президента, нам через полмесяца ответил Иванов, главный судмедэксперт России: извините, мы не нашли среди останков вашего папу.
       Мы целый год его искали, разве нам было до каких-то благотворительных списков?
       — Как же вы хоронили?
       А.: А никак. Мы собрали маленький ящичек. С папиной работы принесли одежду, мы упаковали в этот ящичек. Я взяла ключи, которые у меня остались: когда мы бежали к взрыву, у меня были в руке ключи от их квартиры. Положили все это в ящичек. Вот все, что мы похоронили.
       — Вас приглашали знакомиться с уголовным делом?
       В.: Да, Анну приглашали, а меня не пустили. Я ей поручил попросить копии трех документов: экспертизу останков, экспертизу взрывчатого вещества и признание, что теракт совершен международной террористической группой. Раз, как нам говорят, организовывали арабы, то у нас появляются дополнительные права как у пострадавших от международного терроризма.
       Дали только экспертизу останков, и я убедился, что она фальсифицированная. О взрывчатке сказали на словах: смесь селитры, сахара и алюминия. Нет, гексогена не было. А о международном терроризме говорить не стали.
       
       КАШИРЦЫ
     
       Семен Алексеевич Конюхов. Потерял дочь, зятя и полутора-годовалую внучку
       — ...Вот эту сумочку мне отдали фээсбэшники. В ней Олины кошелек, косметичка, паспорт, свидетельство, ключи. А где деньги отсюда? В этой сумочке хранились 600 долларов на новые окна. Куда они делись? Мне фээсбэшники сказали: «Мы собрали в развалинах двести тысяч долларов». Почему мне мое не отдают? Они сказали: «Вам деньги вернут после суда». А над кем?..
       Нас, родителей, осталось — можно посчитать на десяти пальцах. Пускай Ковалев поднимет вопрос о назначении нам пенсий. Почему я должен страдать? Я похоронил молодых своих детей, на которых у меня была вся опора. Почему мэр Лужков мне заплатил 50 тысяч рублей за жизнь моей дочери? Я ее учил, растил, кормил, воспитывал — и она стоит 50 тысяч рублей? А наши правители в Кремле сколько платят за учебу своих детей?
       — Жилье вам дали?
       — Дали с горем пополам. На Кантемировской. Сначала общежитие. Но так как у меня жена работала в Мосжилсервисе, нам еще вот нормальное жилье дали.
       Но раньше я не нуждался в жилье! У меня все было. Мебель, деньги были, внучка была. Я прослужил в армии честно 26 лет!
       И я виню в этих бедах наши правоохранительные органы. Я сделал свои выводы. Первый взрыв был под Манежной. Второй был на Гурьянова, третий — здесь. И это был как раз август — тогда, когда наш Лужков сказал: я буду баллотироваться в президенты. И один журналист зарубежный мне сказал: а может, это вашему мэру пакость такую сделали? Ведь когда был в 1972 году взрыв во Франции, президент Миттеран сразу ушел в отставку. А тут появился наш Путин, я за него и не голосовал, и никто его знать не знал. И вдруг пошли эти катавасии: сначала дома, потом «Курск» и прочее. А сначала — «всех буду мочить в сортире»...
       Меня еще одно удивляет. Во время войны немцы стояли — вот они, на подступах к Москве. И ни один дом их диверсанты не взорвали с мирными жителями! А тут...
       На девятый день после взрыва тут было освящение. Я говорю священнику: «Батюшка, я куплю автомат и этих черных стрелять буду!» А мне, знаете, что святой отец сказал? «Сынок, а почему ты думаешь, что это черные? Это не черные».
       — Но везде развешано было...
       — Ну конечно! А я тут ни одного черного не видел. Тут сварщики рыли траншею целый месяц. Дом готовили к взрыву — я уверен! Все работало: вода, телефон. Чего было рыть? Никто мне этого так и не объяснил.
    
       Максим Мишарин — один из двоих, кого достали живыми из развалин дома на Каширском, 6. Родители погибли
       — Максим, какую помощь получили вы? Для начала — медицинскую?
       — Да. Все было поломано: ноги, ребра.
       — Сейчас вы полностью выздоровели?
       — Да, инвалидность год назад сняли. Остались проблемы с костями: бедро срослось, но боли в ноге остались.
       — Вы ведь долго не могли ходить?
       — Год, наверное.
       — На ваш взгляд, медики сделали все, что нужно?
       — В принципе сделали все возможное. Изначально, когда привезли, выпрямили ногу — она криво срослась, в чем-то ошиблись.
       — В какой больнице?
       — В седьмой. Врач Владимир Константинович вообще-то хорошо все сделал. Печень, селезенки там всякие... Удаляли, вшивали, вырезали...
       — Когда вас привезли, вы были в сознании?
       — По пути на «скорой помощи» уже сделали наркоз. А до этого все видел, все понимал. Все, как сейчас, помню.
       — Вы под развалинами долго были?
       — Минут пять—десять...
       — Пока вы были в больнице, жильем и прочим сестра Оля занималась?
       — Все это было достаточно сложно... Хотя соцзащита очень хорошо помогла: Твердикова Антонина Алексеевна все сделала, как сыну родному и дочери родной.
       Все получили, кроме душевных «статей», чего не восстановишь. А материальное все сделали. Сестра замучилась с получением квартиры: нам предлагали однокомнатную в Митине, общежитие... Ольга сама еще была в шоке, но друзья помогли.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera