Сюжеты

«НИКТО». ЗАМЕТКИ ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЯ

Этот материал вышел в № 68 от 15 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Мысль о фанере, из которой можно было бы сделать аэроплан и улететь к чертовой матери, нет-нет да и посетит подданного Российского государства. Рядового труженика (а хоть и бездельника), господ среднего достатка и весьма упитанных господ с...


       

   
       Мысль о фанере, из которой можно было бы сделать аэроплан и улететь к чертовой матери, нет-нет да и посетит подданного Российского государства. Рядового труженика (а хоть и бездельника), господ среднего достатка и весьма упитанных господ с посадочными площадками за рубежом кормилицы-родины. Эти знают, куда лететь. А те — нет. Только — откуда.
       Воспарить бы над бедными городами и убогими поселками с вторичными признаками цивилизации и лететь, не меняя паспорта, обозревая окрестности в поисках места посильного существования, где были не то чтобы рады (так далеко не простирается наша фантазия), а просто замечали — дескать, есть на Российской земле такие Бобчинские и Добчинские числом миллионов сто пятьдесят без малого…
       А малое — это те, кто, собственно, и составляет наше государство: власть, чиновники, начальники явные, тайные, скрытые, политики на откорме, расторопный народец, который раньше других справился с непониманием ситуации и сунул нос в табак, и те, кто вдыхает этот сладкий запах. Немного из культурно-служивого люда, ласкового до такой степени, что сосут столько маток, сколь подвернется. И еще ручные щеглы и заводные чижики, которые чирикают не свое, за корм и приятное оперение… Словом, всякая сволочь. Без обид. Тут мы по В. Далю: «… все, что сволочено или сволоклось в одно место...». В государство, я думаю. Больше куда?
       В государстве этом, отделенном от народца невидимым глазу штакетником, жить сладко, и воровать можно, если делиться, и законы пластичные, как дышло. Правда, убивают маленько. Внутри. Но все же меньше, чем снаружи. Так снаружи и людей вдосталь.
       Государство и те, что рядом живут, сосуществуют самостоятельно, и только в период, когда власть в охоту войдет и начнется выборный гон, она вспомнит о подданных, которым надлежит выполнить гражданский долг: подтвердить свою добровольную зависимость от тех, кому они совершенно не нужны.
       «И где бы ты ни был и что б ты ни делал, пред Родиной вечно в долгу...» — пелось в песне, слова которой никто даже на время, как в гимне, не отменял. Родина же никакими обязательствами перед населением себя не обременяет, долгов не признает и вины не чувствует, поскольку национальную государственную идею определила: Россия без людей. Только выборщики, электорат, прости господи, навсегда приготовленный к преодолению печали, но предпринимающий чрезвычайно немногое, чтобы от нее избавиться. Разве что мечтания о фанере.
       Будто бы: где ее украсть? Или сработать (есть даже такие).
       Автор тоже предавался мечтаниям о полетах. Пустым до той поры, пока в кабинете достойного академика Ю. Рыжова не увидел изображение высокотехнологичной фанеры — «термоплана».
       Наполненный теплым выхлопом моторов плоский тряпичный «мешок» поднимается над землей и висит или плывет. Груза можно взять достаточно: комод с книгами, чтобы читать, и джинсами, чтобы носить, друзей, собаку или даже лошадь, если у тебя есть тяга к копытным.
       Словом, лети, куда хочешь. «Легче воздуха притом». Наблюдай.
       И наблюдаем…
       
       Страна оправдала доверие: она не готова к счастью. Чернобыль, Чечня, «Курск», взрывы домов, политические и экономические убийства, тотальная коррупция, небывалое вранье, презрительная таинственность пустоты не вызывают интереса у абсолютного большинства обывателей. Их (нас, конечно!) не интересует собственная жизнь. С вялым любопытством мы следим за чужими успехами и достижениями и завидуем или не завидуем больше. Провожаем взглядом…
       Может, кто-то виноват в этой апатии, в том, что мы так безропотно принимаем все, что нам настойчиво предлагают?
       Никто.
       Никто царит и властвует по нашему, увы, велению; никто владеет и распоряжается от нашего имени страной. Неведомый, невидимый, невнятный.
       И раньше было не слабо. То женщина с бородой, то мужчина с хвостом русалки, то говорящий член Политбюро — цирк уродов, конечно, но некоторых можно было узнать. А тут — только загадочная функция.
       В позапрошлом нашем государстве была такая история: жил в небольшом городке Пищеславле тихий и исполнительный делопроизводитель с «ручейковой» (как писали авторы Ильф и Петров) фамилией Филюрин. Пошел он в городскую баню в мужской день и увидел в душе моющегося местного изобретателя. Этот изобретатель, малость придурковатый, испытывал на себе созданное им мыло от веснушек. Намылил он голову и лицо, зажмурился. А Филюрин, хоть и пришел со своим мылом, увидел чужое, то есть бесплатное, и решил воспользоваться без скупости, пока у хозяина глаза закрыты. И смылился. Весь.
       Расстроился страшно. Ни значка «Осоавиахим» на груди, ни профсоюзного билета в кармане. Словом, он совершенно никто. Хотели его в должности понизить или уволить вовсе. Невидим — следовательно, неконтролируем. Как поймешь, одобряет лицом решение или индифферентен? И тут один ушлый человечек надоумил. Ничего, мол, не делай, а только появляйся в разных местах и время от времени произноси в полной своей невидимости: «Я здесь!».
       И началось... Люди слово боялись услышать. Рейтинг поголовно охватил массы. Стали называть его «товарищ Прозрачный». И страх обуял город Пищеславль.
       Это, конечно, вымысел все. Такого мыла, скорее всего, не существует, а вот прозрачные товарищи пожалуй что есть. Они различаются ареалом обитания, голосами различаются (хоть и врут все): один, скажем, щелкает, другой ухает, третий посвистывает неразборчиво. Но у всех есть общее — неукротимое стремление к власти и полное отсутствие лица.
       
       Власть, будь мы поосмотрительней к истории и к себе те десять раскованных лет, можно было и сэкономить для людей. Но времени не было: пили, гуляли, праздновали освобождение, территорию делили и совместно нажитое добро (не по справедливости, правда, — по близости и расторопности); говорили и пели, что хотели, вольно порхали туда-сюда. Куражились… И уставали. А они ждали своего часа, и когда мы им наше время сами вручили, создали структуру, в которой людям отведена роль строительного материала, «колесиков и винтиков», простите за память.
       И теперь мы тщимся понять, кто они, окружившие нас изнутри? И кто мы, заполнившие снаружи значительную часть суши? И что объединяет это сообщество, кроме великого русского языка, которым мы давно не можем воспользоваться, чтобы понять друг друга. Да и есть ли мы?
       Задача власти — измельчить твердые фракции достоинства и здравого смысла людей до состояния суспензии, эмульсии и дальше — к раствору. Спирт и вода сочетаются в любой пропорции. Народ это знает, но относится к продукту с пониманием. И вместо того чтобы самому искать путь, приспособив государство к обслуживанию участников дорожного движения, следует за поводырями, иногда озадачивая их вопросом:
       — Вы хоть направление представляете, куда путешествуем? Объявите, чтоб и участники знали, к чему хорошему им еще приготовиться.
       Не отвечают. Пошушукаются между собой, поднимут что-нибудь с обочины, за щеку сунут или в карман спрячут, если не сразу съедобное из земли нашей выроют, — и молчат.
       И самый передовой тоже скрытный такой. Один раз в год создает послание, а в остальное время посылает тихо. Как приучен. Не считает необходимым ставить в известность, чем собирается с нами заниматься.
       Первые годы вообще молчал о намерениях. К чему привержен, только гадали: к народной ли демократии, демократическому централизму с человеческим лицом, христианской демократии со свечками на Пасху или вообще? Сейчас наконец поняли: к горным лыжам, дзюдо и в кабине военного самолета посидеть. Успокоились. А то растерянность росла. Правда, бывало, побалует в полночь 31 декабря, откроет дверцы в телевизоре и прокукует: «12 часов. Наступает Новый год! Будет трудно. Потом лучше. Война кончится. Виновных во всем беру под собственный контроль». И верили всему (в убывающей, впрочем, последовательности).
       Понимаем: может, не особенно сам знал, куда и как двигаться. Тяжело с непривычки. Советуют разное. То одно полезное, то другое. Потом стало ясно, что освоился. Там у него, в Кремле и вокруг, коллективный Филюрин образовался, информированный и немногословный. Приспособил он и норных в верховоды. А те на свету не привыкли. Все больше под землей. Накопают бункеров, ходов сообщения и замышляют. Без облика и биографий — только имена и бывшие должности…
       Их прошлый начальник Чебриков получил звание, даже Героя за возведение в Москве огромной благоустроенной норы, чтобы спасти государство, то есть себя, от бомбы. А народец в случае чего сам нарастет из уцелевшего материала. Это подземное хранилище генофонда нации — пожалуй что все, что они для нас создали. Ну кроме Беломорканала и других лагерей. Что они еще могут построить?
       Мы и не в претензии. Вся структура тайного ведомства сложена для уничтожения заговоров, вредных организаций, шпионских сетей, инакомыслия. Без нее не обойтись государству. И люди там подбираются способные к этому, и недураки есть… Ох, какие недураки, но совершенно ненатасканные на объединение и созидание. Увы. Только на разрушение. Психология такая.
       Посмотришь на этих суровых, значительных, знающих, скупо врущих орлов, и, заслонив глаза от бьющей в лицо лампы, хочется сразу сознаться:
       — Виноват! Хочу жить сейчас!
       — О том, что вы живете, узнаете своевременно.
       — Не будет у нас другого времени, ребята!
       И тут из телевизора, из радио, из газет, из самого воздуха, который десять веселых лет казался относительно свободным от тайных вкраплений, невидимый голос:
       — Я здесь!
       Опять двадцать пять.
       И глядишь, часть российской биомассы голову потихоньку в панцирь втягивает, другая взглядом кормушки ищет; третья, немногочисленная, берется за старое — думать, как защитить завоеванный ареал вольного содержания, потому что, хоть государство и называет посторонних то народом, то гражданами, понимаешь, что все это эвфемизмы… И вспоминают они частоты радиостанций про нашу реальную жизнь и места, где прятали самиздат. Ясно, что время другое, но так… На всякий случай.
       
       На спектакле в «Ленкоме» загадочный герой из небесного, будем считать, подземелья, разобравшись с интеллигентным героем, в легкой песенной форме обращается к залу: «Вы, говорит, быдло и все такое». Часть публики пропускает наблюдение мимо ушей, часть относится к грубости с пониманием, а некоторые обижаются.
       Один одаренный поэт отказался поздравить труппу с успехом, забрал пальто с вешалки и со словами то ли «я вам не быдло», то ли «не люблю, когда меня со сцены за мои же деньги (хотя прошел бесплатно) обобщают» ушел гордиться в ночную Москву, персонифицировав художественный образ в нервной форме.
       Чего это он? — подумал я, воздухоплавая на кевларовой фанере. Нашел, что ли, себе ячейку внутри общества и обороняет ее или растерял необходимость чувствовать себя снаружи государства, где как раз и обитают основные почитатели его поэтического дара. Или, может, как тонкий собиратель слов, расстроился от потери одного местоимения. Делов-то! Ну не получается больше употреблять «мы» с убеждением. Зато — страсть (ах, если бы он еще пальто не взял!) осталась, и это свидетельствует, что не безнадежен.
       Знаки отличия множатся, хотя причин спутать один персонаж с другим становится все больше. Приличен — значит, узнаваем. Меж тем внутри лишней емкости нет. А как только наколотилось туда всего полно, начинается процесс вытеснения и замещения. «Что из одного места убудет — в другое прибудет». Великий Ломоносов сказал ловчее, но смысл понятен. Разумеется, и размеры души важны, и способность защиты от открывшихся возможностей, и скорость экспансии, захвата тебя достижениями, приготовленными цивилизацией за немалые деньги. Но уж если достиг, встроился и воспринял добытое состояние (положение) нормой, тут уж, конечно, не скажешь: «Мы — быдло». Потому что это означает осознание своего места и рождает беспокойство, чреватое попыткой это место изменить. Если есть желание и силы.
       Обидеться же и сказать: «Вы-то, может, и быдло...» — такое продолжение сюжет обрывает. Это, братцы, свидетельство конца пути. Впрочем, я не прав, наверное. У каждого свое представление о цели и результате жизни. Хотя смертность, как учит замечательный доктор и писатель Ю. Крелин, стопроцентна.
       А может быть, страх вернулся к поэту? Точнее, ожидание страха. Как теперь без него? Он уже разучился его преодолевать, а тут опять…
       Нынешние молодые выросли без этого полезного нашему государству чувства. Надо бы привить, а то повзрослеют и набедокурят: станут жить свободно. Пренебрегут агитацией, политическими технологиями и выберут кого-нибудь по себе…
       Пугнуть бы надо. Вот и слышится порой то там, то сям:
       — Я здесь!
       Правда, на «чупа-чупс», пирсинг и рейв руку не подняли. «Чупа-чупс» — покруче будет тайных ведомств, министерств и президентской администрации, да и самого президента… Пока.
       
       …Лечебный запах лугов, разнообразные воды и леса, богатые земли и недра — обидная картина для населения страны тотальной подмены: терпение вместо радости, бедность вместо умеренности, вранье вместо информации, циничный обман вместо щадящего и наше безграничное доверие вместо вопроса: «Ты кто? И почему полон презрения к тем, у кого ты на содержании?..».
       — Нашел время на самолете учиться кататься, когда в стране не убрано, — сказал мне московский дворник Сережа Хабибулин, погибший в чистом нашем дворе от инсульта с метлой в руках.
       Ну да, не убрано… Не любим подметать. Кто из безымянных героев, что у всех на слуху, допустивших чеченскую катастрофу, гибель гражданских детей и взрослых, и военных, и моряков, и летчиков, и зрителей, и прохожих, — кто из насадивших государственный криминал, коррупцию и воровство в опасных для жизни размерах понес ответственность?
       Никто.
       
       Да и сам ты за что ответил? Хоть раз. Хотя бы себе. Вспомнил? Молодец!
       Жил в Питере замечательный трубочный мастер и певец Алексей Борисович Федоров. Блестящий человек, но антисоветчик. Бывало, за столом, прежде чем взять гитару, откроет «Несвоевременные мысли» или «Грядущего Хама» — и ну читать! А потом отодвинет в сторону трубки, которыми восхищались Сименон и А. Толстой, наклонится поближе и станет шептать: «Е.Т.М., Юрочка! Что это за власть такая?! Они же лишили людей надежды, создали нацию стукачей, погубили миллионы. Вон Нинка моя, красавица, двадцать два года провела на Колыме, засрали (мастеровой человек, прикажете править?), засрали мечту человечества о социальной справедливости, дискредитировали идею…— И дальше, и дальше… прерывая речь одной, двумя стопочками, вплоть до финала: — И панели песком зимой не посыпают!».
       А уж потом: «Пара гнедых, запряженных с зарею...».
       Дед Федоров материал знал. Он и в Царском Селе при Николае служил вместе с Маяковским, и в первом противовоздушном артдивизионе красного Петрограда воевал против белых, и был вычищен из партийных рядов, и на эстраде пел, и трубки делал, как никто. Это я к тому, что наблюдениям этого достойного и любимого мной человека доверять можно.
       Так вот, главное в его речах — про дискредитацию идеи и про отсутствие песка на тротуарах. И все это, любезный мой читатель, мы сохранили. Относимся к истории с уважением.
       Нынче разнообразных народных защитников может различить лишь тонко разбирающийся во фразеологии лингвист. За редким исключением живут они от левого до правого флангов, по всему фронту одинаково хорошо — и квартиры, и машины, и загородные дома, достойные их представления о ценностях жизни, и доходы на зависть трудящимся капиталистам, не обремененные налогами… Все бы неплохо, но что-то беспокоит… Видимо, судьба народа. Не назойливо, но все же беспокоит. Крепко ли он спит?
       Спит, спит, ребята! Защищайте дальше.
       И они, равноодаренные от власти, работают с очень большим рвением, неотличимые и необходимые никому.
       (Тут вопрос к филологам. Как будет множественное число от «никто»? У меня получилось «никтожества». Правда, слово похоже на другое, но это не основание для нашего нервного реагирования. Ведь и термин «президент» всего одной буквой «п» отличается от того, что обозначает профессию, ничего общего с управлением государства не имеющую. А, гляди, прижилось нерусское слово. И не оскорбляет носителя.)
       
       Осенним ветром прогрессивную фанеру сдуло с больших высот, и взору открылись чудесные картины, густо развешенные по улицам столицы: Петр I — и «Единая Россия», Кутузов, Столыпин — и «Единая Россия», Есенин, Пушкин.
       Лица — и никто.
       И взбрело в голову воздухоплавателю: который из выдающихся людей Отечества (кроме ставшего с ними в ряд министра внутренних дел, возглавляющего эту полезную, видимо, для ее членов организацию) дал согласие на использование своего имени и образа на предвыборных плакатах? Вряд ли Александр Сергеевич так уж публично вступил бы в партию, возглавляемую Бенкендорфом или Уваровым.
       Были, конечно, великие писатели, деятели культуры, науки, испытавшие на себе влияние НКВД, КГБ, МВД, но их нет на красочных щитах. Хороши были бы там Варлам Шаламов, Андрей Синявский, Осип Мандельштам… Вавилов мог бы украсить, Заболоцкий, Николай Гумилев. Но... Взять, знаете ли, доброе имя умершего и напялить ворованное, без всякого стыда… Ай да политтехнологи! Ай да мастера оригинального жанра.
       «Работа такая, — снисходительно улыбаются каталы. — Кто хорошо платит, тому и сдаем козыри. Нам-то все равно кто, хоть за приличные бабки, а вам, лохам, — вообще за локш». (Простите за политологические термины. Специфика…)
       Один чрезвычайно умный (не наш) политик сказал бы: то, что вы делаете, хлопцы, больше чем преступление, — это ошибка. Впрочем, профессиональный цинизм больше, чем ошибка, — это замысел. Так нам кажется с фанеры.
       Сулейман Стальский в тридцатых писал: «Бродяга-певец за кусок бишбармака пел подлые байские песни, собака. Но муза моя никогда не лгала, пою я батыра Ежова дела...».
       Ему и платили не очень много …
       Тут мне с земли кричат: «Что вы привязались, ей-богу, к этому Пушкину? Там и другие есть достижения».
       Есть, есть, но персонифицировать их сложно. Как-то не очень они примечательны. Должности, посты и названия разные, а отличить нет никакой возможности. Папаха на месте, конь нарисован пастозно, гора на заднем плане — все узнаваемо, а лица нет. Дырка. Кто-то быстроживущий вставит в овал власти голову, схватит, сколько может унести, и исчезает. Из Думы, из правительства, из Совета Федерации — не различишь.
       Иногда успевает крикнуть: «Мы за сильную, светлую, справедливую (это словцо из-за искреннего волнения не всякий раз разберешь), за единую, неделимую...». То есть он с товарищами «за всю Россию». То ли заступается, то ли получает.
       Потом другой: «Мы знаем, как вам жить свободно и демократично!» — и тоже мгновенно вываливается из дырки. Этот умный. Он знает, как нам жить, и поэтому живет несколько иначе. Рядом с другими оппонентами...
       Третий: «Мы обещаем. Нет! Мы гарантируем вам!».
       Что они нам гарантируют? Из всех обещаний власти только одно вот уже много десятилетий, с ее участием — точно, и исполняется: некоторое время будем жить тяжело.
       Это сколько? Успеем ли дожить, пока совсем легко не стало?
       Насмотрелись мы фигурного катания по телевизору и почувствовали себя судьями:
       «За сложность несбыточной и весьма произвольной программы: 5,6; 5,7...».
       «За артистичность обмана: 6,0; 6.0... Одни шестерки…».
       Нам кажется, мы их оцениваем, а на самом деле — они нас. Чем выше их балл (проходной), тем ниже наш, с позволения сказать, рейтинг достоинства.
       Славный народ. Не верим, но доверяем.
       — Мужчина, видно, что вы приличный человек. Вы здесь сидите. Я схожу к забору — терпежа нет, а вы последите за моими вещами.
       — Гарантирую!
       Облегчился, оглянулся — нет вещей. Так и остался стоять с тем, что отличает его от прекрасной половины в руках.
       — Э-э! — закричал. — А как же? — Потом застегнул ширинку правой рукой, этой же рукой махнул и сказал: — Да и хрен с ним! Хорошо, что жив остался.
       И тут же оказался готовым к новым гарантиям.
       С таким на фанере хорошо. Незлобив, отходчив, пьет умеренно, неглуп, к философской беседе расположен.
       — Если законным в обществе считается призыв голосовать за кого-то и этот некто или никто получает деньги из казны на то, чтобы я за него проголосовал, то получается, что из взимаемых налогов мы сами оплачиваем того, кто нас дурит обещаниями. Хорошо, если гипотетически мы оплачиваем того, за кого считаем возможным отдать свой одинокий и неизбывный голос. Но деньги получает и тот, кто мне категорически неприемлем. Следовательно, я инвестор в ничто. Может, довести этот процесс до совершенства? Пусть эти деньги государство истратит на свое благосостояние. Это будет его выбор. А наш выбор — не голосовать. У нас какая альтернатива? Либо отдать свой голос никому. Либо никому не отдавать свой голос.
       — Ну да: «за» мы или «против» — они все равно образуются. Сами возьмутся. Правда, достойных жалко…
       — Их меньшинство. («Худших везде большинство», — говорили древние греки. Они понимали.) Но они есть, и их мы отберем сознательно: за ум, за нрав, за неубаюканную совесть.
       — Хорошие люди незаразны, как дурные, на эпидемию рассчитывать нельзя. К тому же некоторые из них портятся, обретя возможности. Начинают проявлять понимание…
       — Вот-вот. Власть для ощущения силы нуждается в легальной оппозиции. Поможем ей. Этой оппозицией будем все мы. Как законопослушный патриот я приглашаю тебя, мой случайный друг по фанере: давай воспользуемся (экономя, заметь, народный бюджет) конституционным правом на свободу и станем лениться в день всероссийского надувательства. Давай не превращаться в электорат, а останемся людьми.
       
       Евгений Марков сто лет назад писал нам:
       «Странно забывать, что именно досуг, именно известное право лени есть одно из условий благополучия, к которому стремится человек не только с личной, но и с общественной точки зрения. Это есть самое практическое и самое осязательное проявление свободы человека, свободы тела и духа его, точно так же, как связывает работа есть самое наглядное выражение человеческого рабства, с которым его связывает не только внутренний смысл, но и общий корень слова». Выборы — это работа.
       — Наливай! Хорошо бы на троих.
       И тут мы видим, что академик Рыжов машет руками:
       — Хватит летать. Пора снижаться.
       А на земле — народ. Ах ты — несчастье какое! — не хочет жить сам свободно и счастливо. Хочет, чтобы его любили. А кто же его, такого хорошего, полюбит каждый день!
       Никто.
     

       
       P.S.
       Никто, никто, сказал он, намылив руки мылом,
       Никто, никто, сказал он, съезжая по перилам,
       Никто не скажет, будто я тиран и сумасброд,
       За то, что к выборам люблю послушный* мой народ.
       (По мотивам Артура Милна)
       
       P.P.S.
       Если мы не участвуем в выборах, у нас остается выбор.
       Если участвуем — выбора нет.
       Тихо, тихо! Не шумите, подумайте…
       — Я здесь!
       Ну и что? Когда срок действия мыла заканчивается, любой прозрачный товарищ проявляется и оказывается обычным делопроизводителем.
       Чего боялись?
       Боялись, получается, себя.
       
       * Несчастный, счастливый, удалый, разумный, надежный, везучий, народ-богоносец и т.д. Вставить нужное вам для душевного комфорта слово.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera