Сюжеты

ЛИШНИЕ ЛЮДИ И ЛИШНЯЯ РЫБА

Этот материал вышел в № 70 от 22 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Еще одна необъявленная война российского государства На деревянных мостках стоит старик и смотрит вниз на ручей. У него — белая-белая борода. Одной рукой он опирается на посох. Рядом — рыжая и тоже очень древняя собака. Старик мельком...


Еще одна необъявленная война российского государства
       

    
       На деревянных мостках стоит старик и смотрит вниз на ручей. У него — белая-белая борода. Одной рукой он опирается на посох. Рядом — рыжая и тоже очень древняя собака.
       Старик мельком взглянул на меня и заговорил:
       — Пропала Русь… — он вздохнул и плюнул в ручей. — Вы не застали Русь… Хорошие там люди жили, добрые. А теперь ее не стало… — и замолчал, как уснул.
       Мурашки побежали по спине... Только потом выяснилось, что Русь — это всего лишь село, сначала построенное, а потом закрытое государством за ненадобностью…
       
       Камчатка — не остров, но вся остальная Россия для нее — материк. Это удивительно яркая земля, и на ней живут яркие люди. Цельные. Чем дальше углубляешься в камчатскую тундру или тайгу, тем острее это чувствуешь.
       А еще остро чувствуешь всю несправедливость государства по отношению к этим людям. Россия уже не с ними, они пока еще с ней.
       Они любят свою землю и хотят здесь жить. Правда, государство этого не хочет. Вдруг эти люди оказались лишними. Потому что очень мешают государству. Мешают, например, «осваивать» камчатские природные ресурсы.
       Хотя еще немного — и рыба, главное богатство Камчатки, — закончится. Значит, и рыба для государства — тоже лишняя?
       — Поймите главное, — сказал мне перед поездкой в тундру известный камчатский ученый профессор Роберт Савельевич Моисеев. — Это закон — на рубежах страны должны жить люди. Если Камчатская область принадлежит России, то Россия должна обозначить свое присутствие здесь. Иначе сюда придет другое государство. В конце концов нужна России Камчатка? Если да, то ее нужно не выселять, а населять. Как? Либо развивать эффективную экономику, либо административными методами поселить людей, дать ружья — пусть караулят. Что разумнее — вы увидите сами.
       И я поехала, чтоб увидеть самой.
     
       На броне
       Во время отлива Охотское море отступает от тундры, оставляя широкую песчаную полосу. По этой полосе, форсируя бурные устья рек, ходят вездеходы, реже «КамАЗы» и «Уралы» — единственный транспорт, связывающий рыбаков и редких обитателей тундры с остальным миром. Дорога опасная — ледяное море постоянно собирает дань машинами и человеческими жизнями.
       В лицо бьют холодный ветер и морские брызги… Сзади настигает град камней из-под гусениц, грохот вездехода оглушает. Все силы уходят на то, чтобы удержаться и не упасть, — мы едем на броне. Нас трое. Лежим поперек. Я как слабейший — посередине. Глаза слезятся, по голове через капюшон больно ударяют камни, а еще очень холодно — ватник не спасает.
       Но главное — не пищать, потому что я очень боюсь потерять уважение спутников. А мне нужно, чтобы меня уважали: кажется, если только они почувствуют ко мне снисхождение, сразу закроются. Потому молча терплю. Даже пытаюсь улыбаться.
       Вдруг лежащий спереди повернулся и будто невзначай загородил меня широкой спиной от ледяного ветра. Почувствовал все-таки. Но я не жаловалась — значит, не проиграла.
       Горизонта нет ни со стороны тундры, ни со стороны моря — его съедает туман. У самого берега постоянно выныривают глупые усатые морды — любопытная нерпа; над берегом парит гордость Камчатки — гигантская птица — белоплечий орлан; песок испещрен медвежьими следами. Для них сейчас сытое время — нерест лосося. Вдоль берега идут стада горбуши и кеты, отыскивая устье именно той реки, в которой несколько лет назад они вылупились из икринок, чтобы пробиться против течения в верховья, истратив весь накопленный в океане жир, отнереститься и умереть.
       Но в верховья дойдет лишь малая часть. Некоторых съедят птицы и звери. Многие попадут в сети.
       
       Открытка для внучки
       Легендарная женщина западного побережья Камчатки Вера Матвеевна встречает нас оглушительным матом. Потерялась книга приливов и отливов — как в воду канула. В нее она заложила красивую открытку для внучки на день рождения. Ее нужно обязательно найти — когда еще пройдет следующий вездеход?
       Вездеход здесь чуть ли не обожествляют. Он привозит еду и спирт, увозит открытки. Называют его по-разному: «металл», «броня», «железка»; мне больше нравится «танк».
       Вообще, поселок закрыли еще в 75-м году. Но Вера Матвеевна никуда уезжать не захотела: осталась — и все тут. Еще зимуют в поселке сильно пьющий охотник и старики-корейцы, но те настолько нелюдимы, что она все равно зимой как одна. Быт: колодец, печка, керосинка, продукты закидывают дальнобойщики.
       А летом, в сезон, полуразрушенные избы частично оживают — приезжают рыбаки. У них, конечно, свой бригадир-начальник — большой мужик в вязаной шапочке с помпончиком, а Вера Матвеевна числится всего-навсего завхозом, но главная тут она. И хотя лицо ее изрядно помято тяжелыми условиями жизни и алкоголем, тем не менее она в блестящей форме: обесцвеченные волосы завиты, губы всегда ярко накрашены, ногти тоже; хоть и в телогрейке да резиновых сапогах, зато вся в золоте, начиная с переднего зуба и дальше — огромные серьги, цепи, перстни...
       Мой сосед по «танку», который закрывал меня спиной от ветра, согласился показать поселок.
       До войны здесь жили японцы. От них остались деревянные сваи на берегу, а еще на месте бывшего склада лежат трухлявые соломенные шляпы и тростниковые коврики. Все остальное — это уже наши российские следы. До горизонта (вернее, до тумана, потому что горизонта не видно) — кладбище проржавевших насквозь кораблей. В развалинах большущего клуба-кинотеатра живут вороны. На окраине — заросшая и растрескавшаяся взлетная полоса. Старый рыбзавод из дерева. Рядом новый — из нержавейки. Оба бездействуют: старый уже лет 30, а новый — только первое лето: в этом году местной рыбалке не дали ни одной квоты. Поэтому и рыбаков рекордно мало — двух десятков не наберется. Браконьерят помаленьку — куда деваться.
       Скоро ужин. Перед столовой — длинная скамья. Рыбаки уже в сборе: все в ватниках, пуховиках, шапках. Один — в майке и весь в наколках. Рассказывает чистым матом, где он сегодня рыбачил и что поймал. Все его понимают и таким же чистейшим матом задают вопросы. Вдруг из окошка столовой выглядывает улыбающееся лицо повара Ларисы Петровны с ямочками на щеках — ужин.
       Сама из города, в прошлом году два месяца отработала, в нынешнем тоже хотела подзаработать — кто ж знал, что с квотами так будет. Привезли ее сюда еще в мае. Как доехала — вспоминать боится: полдороги сидела на крыше кабины «Урала». Но горшки с цветами довезла — а иначе тут в тундре совсем тоскливо. Живет тут же, в столовой, в каморке за кухней, вдвоем с котенком. Лишний раз на улицу не выходит — там рыбаки да медведи: не поймешь, кто страшней. Пришли вот однажды ночью с ружьем: давай, говорят, дрожжи и сухофрукты. Потом неделю передвигались от столба к столбу как моли, рыбалку сорвали, а она еще и виноватой осталась.
       Расставаться грустно, но «танк» едет дальше — в районный центр. На борту все те же плюс драгоценная открытка для внучки Веры Матвеевны.
       
       Эмиграция лосося
       Вообще, тундра — не самое лучшее место для жизни. Тем более — на берегу ледяного моря. Не зря древние, «коренные», обитатели Камчатки селились в глубине полуострова, ближе к Срединному хребту, в лесах. А на берегу Охотского у них были летние «балаганы», где они ловили рыбу, тут же заготавливали ее на зиму и вверх по речкам возвращались домой.
       Казаки, пришедшие на Камчатку три века назад и присоединившие ее к Российской империи, последовали примеру «коренных» и тоже не стали селиться в тундре.
       Поселки в устьях рек на берегу ледяного моря стали вырастать уже в ХХ веке — началось промышленное освоение рыбных запасов Охотского моря. Государство усиленно заселяло тундру людьми. Вскоре поселков стало как грибов: они появились в устье чуть ли не каждой крупной речки. По берегам Камчатки работало 119 рыбных заводов и комбинатов. Государству было удобно: тут же рыбу ловят, тут же перерабатывают и тут же живут — великая экономия на транспортировке, баснословно дорогой в условиях тундры.
       Уже до войны камчатского лосося и камчатскую икру знали во всем мире. Во время войны от продажи на экспорт камчатских консервов государство получило серьезный источник валютных поступлений. Но после войны японцы перегородили пути миграции камчатского лосося в океане, в международных водах, дрифтерными сетями протяженностью в сотни тысяч километров.
       Пока наше государство десятилетиями вело с японцами дипломатические переговоры, взывая к их совести, на побережье Камчатки произошла катастрофа. В 50-е годы ежегодные уловы лосося рухнули с 350 — 450 тысяч тонн до 15. Поселки закрывались, население бежало. Из 119 заводов осталось всего 6. Популяция лосося более-менее восстановилась лишь спустя полвека — к началу века нынешнего. А вот количество заводов не восстановилось — нынешнему государству они ни к чему.
       
       Мост в никуда
       Когда въезжаешь на мост, кажется, что машина едет прямо в море. На самом деле он ведет на длинную песчаную косу. В народе мост прозвали «В никуда». Вся коса, начиная с моста, — памятник «талантливым» советским проектировщикам и инженерам, покорявшим природу трактором и бульдозером.
       Когда-то коса была во много раз шире. На ней стояли один из крупнейших в стране рыбообрабатывающих комбинатов и поселок городского типа — про него даже в энциклопедиях писали. В науке подобные песчаные косы называются «блуждающими»: море сначала намывает их, а потом съедает, и ученые до сих пор не вычислили периодичность этих циклов.
       Этот поселок Охотское море тоже однажды съело, с его заводскими цехами, каменными и деревянными домами, больницей, школой, детским садом. Теперь из песка торчат отдельные стены с повисшими на гнутых железных прутьях кусками бетона.
       Но жизнь продолжается. На косе — лицензионная рыбалка. От нее разносится многоголосый мат. Кажется, будто у рыбаков соревнование: кто кого. Но оказывается, дело в другом. Во время приливов тундру подмывает, и потом к устью по реке плывут огромные кочки. С прошлым приливом одну такую принесло ровно на то место, куда рыбаки вытягивают верхний невод.
       Весь день матерились и пилили кочку на части. Со следующим приливом ее, растерзанную, но живучую, снесло ниже — ровно на вторую рыбалку. Сегодня уже не пилят — просто матерятся: два рабочих дня потеряно.
       
       Шпиономания
       Я неслучайно выбрала для своей поездки именно этот район. Вся Камчатка живет на рыбе, но это, пожалуй, самое рыбное место. В том смысле, что, кроме рыбы, здесь ничего нет: ни леспромхозов, ни сельского хозяйства, ни туризма — только рыба. Население делится ровно на две половины: одни ловят, другие их контролируют (если не считать совсем маленьких детей и совсем старых пенсионеров).
       Ловят все незаконно. Законно наше государство ловить не позволяет. Контролировать, соответственно, тоже. Поэтому весь район — это некий затерянный криминальный мир, в котором все живут по понятиям. Этому способствует его труднодоступность. Дорога сюда либо жутко дорогая — на самолете, либо жутко экстремальная — на «танке». Поэтому посторонние, то есть «нерыбные», люди здесь — большая редкость. К ним относятся крайне внимательно и недоверчиво.
       Не успела приехать — в гостиницу звонок. Из города, из ФСБ: что за журналист, с какой целью? Потом визит главного милиционера — познакомиться. Очень приятно. Какая-то несусветная шпиономания. И глава администрации меня явно ждал — уже предупредили.
       — Кто вас нанял? — сразу спросил он. Я наивно захлопала глазами.
       — Чье задание? — напирал он.
       — Редакционное.
       — А редакцию кто нанял? Я догадываюсь…
       Потом он снял копии с моих документов и, видимо, несколько успокоился. Даже рассказал кое-что, даже пожаловался. Живем, говорит, только рыбой, но конкурировать с другими районами не можем — отсутствие транспорта убивает. Вроде, говорит, не островной район, но страшно оторваны от остального мира. Еще пожаловался на плохую налоговую базу — району почти ничего не остается, все уходит. А потом и вовсе растрогался: я-то, говорит, молодой — 36 всего. У меня-то, говорит, еще руки есть, голова работает, а за местных людей страшно. Закончил совсем философски:
       — Вам судить. А лучше не судить. Я вот в свое время досудился (до этого он работал главным прокурором района. — Е.Г.) и, знаете, теперь иногда в церковь хочется сходить — помолиться.
       Только потом я выяснила, что случайно приехала накануне выборов. Причем момент был очень тонкий: на место главы района претендовали два гиганта местного масштаба — глава нынешний против самого крупного промышленника, которого в этом году крайне жестоко обделили квотами и все его огромные заводы стояли без работы (один из них я как раз видела в поселке Веры Матвеевны). Причем выборы должны были состояться в августе, а распределение квот на ближайшие пять лет, зависящее от главы района, — в сентябре. И, естественно, нынешний глава всеми правдами пытался добиться переноса выборов, чтобы сначала справедливо распределить квоты, а потом — а какая потом разница?!
       Победил нынешний — выборы перенесли. А мне довелось увидеть крах рыбной империи его противника.
       
       Падение еще одной империи
       Квот не было, империя рушилась, люди разбегались браконьерить — надо же выживать, а по полупустым цехам метался несчастный главный инженер Серафимыч, пытаясь хоть что-то спасти, хоть кого-то удержать, и казалось, никому, кроме него, это все уже не нужно. Серафимыч 20 лет занимался рыбой в море и вот подписал контракт на три месяца — «хотел посмотреть, как все это на суше действует».
       Думаю, насмотрелся.
       — Людей жалко. Ну не дали им квоты на красную рыбу, но ведь есть белая — а они ее за рыбу не считают. Они же с камбалы по 15 — 20 рублей имеют, а с нее все 80 можно. Но руководству все это не нужно. Да и народ хорош. Квартиру вот мне нашли в двухэтажном доме. Воды нет. Весь дом бегает к колодцу. А нужно-то кусок трубы приварить — и вода будет. При этом сосед — слесарь. Травой вот огород зарос. Я вышел — скосил. Соседу стыдно стало — он тоже скосил. Но ничего, я сделаю: и воду сделаю, и газ, и камбалу…
       Хороший человек Серафимыч…
       А история империи проста. Вложил один коммерсант немного денег, половил краба — и получил баснословную прибыль. И сошел с ума. Заболел гигантоманией. Решил построить империю. И выросли в тундре огромные цеха. И повесил он в своем офисе в тундре портреты всей династии Романовых. И завез он в тундру бильярд. Но не дали ему квоты. Потому что никто и не гарантировал, что дадут. И пала империя — дитя новой эпохи.
       Другое дело — рыбодобывающий колхоз — наследие эпохи старой, советской. Этому квоты давали и будут давать. Не потому, что он лучше, эффективнее. Скорее, по инерции, за название.
       Перед зданием правления — Ленин. В кабинете — председатель. На стенах — лозунги. Здесь все будто законсервировалось. А рыболовные сейнеры, которые выходят в море под колхозным флагом, тоже браконьерят — ловят запретного краба и сдают его тут же японцам. Колхоз лишь легализует их пребывание на воде.
       
       При чем тут Касьянов?
       Белок животного происхождения человеку нужен обязательно. На суше его уже недостаточно. В камчатских водах можно, без ущерба для популяций, вылавливать столько рыбы, сколько хватит, чтобы обеспечить всю Россию животным белком, и еще останется много на экспорт.
       Но рыбы вылавливают во много раз больше, чем можно. А российские прилавки все равно не ломятся. Почти весь вылов — браконьерский, почти все идет за границу. Россия с этого ничего не имеет, Камчатка — тем более. А рыба скоро может закончиться. Почему так?
       — Управляемость в рыбном хозяйстве за последние 12 лет потеряна полностью, все сломано, — это опять профессор Моисеев. — Первый вопрос, который надо решить: чья рыба? То есть надо определиться с собственностью. Это нужно для тех, кто сидит здесь и хочет законно ловить. Рыба идет на Камчатке, а бумажки — в Москве. Рыба идет здесь часто непредсказуемо, решения по вылову надо принимать крайне оперативно и на месте. Но Москва говорит: решение — не местного ума дело. Бумажки по лососю, например, подписывает лично Касьянов. Это все потому, что страна живет в системе тотального недоверия. Все всем не верят.
       В этом году к западному побережью Камчатки подошли многочисленные стада горбуши. Откуда она вдруг появилась — никто не знал. Такое редко, но бывает, особенно с горбушей. Но так как не было на нее никаких прогнозов, то, соответственно, и квот на ее вылов не было ни у одной официальной рыбалки. А рыба шла и шла. Нужно было то самое «оперативное решение».
       Бумаги полетели в Москву. Пока Москва думала, что это за горбуша и откуда она взялась, всю официальную рыбалку закрыли вовсе. Две недели легальные цеха стояли, а их хозяева беспробудно пили. Но на эти же две недели практически все местные сараи — нелегальные икорные цеха — надрывались от работы, а все трудоспособное население пропадало на реке. Чуть ли не в каждом дворе варили тузлук, солили браконьерскую икру.
       — У них все это как подсобное хозяйство — у всех есть. У вас коров держат, у нас — лодки, бочки, грохотки, — жаловался хозяин легальной рыбалки. — Меня ночью могут поднять — цех проверить, потому что я — юридическое лицо. А их, браконьеров, никто не проверяет: они — физические лица, их сараи — частная собственность.
       Государству, то есть системе, не нужно, чтобы рыбу перерабатывали на Камчатке. Системе нужны браконьеры — они приносят бо€льшие и никем не посчитанные прибыли. И система будет поддерживать их вечно — ну, пока не кончится рыба. А когда она наконец кончится…
       Тут недавно приплыла к камчатским берегам яхта «начальника Чукотки» Абрамовича. Народ сразу раскусил: это он все «про нефть плавает». Нефти местные боятся как огня — нефть и рыба несовместимы.
       — Хотят, чтоб скорей здесь людей не было. Хотят здесь нефть-газ. Губернатор уже что-то подписал. Нужен, что ли, здесь народ, который будет возмущаться? Их сезонные работники устраивают.
       
       Пока жилой поселок
       На прощание последний раз прогуливаюсь по рыбацкому поселку. Вокруг заборы из сетей. Вдруг — свежий деревянный забор, свежая табличка про злую собаку. За ним — оживление: колотят, стругают, пилят. Виднеются трансформаторная подстанция, ведра для икры, рыбомоечные барабаны; гудит холодильник — почти готовый браконьерский цех.
       …В магазине — скандал:
       — Не дам! — кричит продавщица молодой женщине. — У вас долг три тысячи.
       — Откуда?!
       — Муж два дня назад приходил. Водку брал, шоколадку.
       Молодая жена обещает продавщице, что убьет своего мужа, как только он вернется с моря. Продавщица смягчается.
       …Дальше — руины. Народ приспосабливается. Соседние опустевшие дома разбирают на дрова. Иногда, живя в одной половине дома, разбирают другую. Во многих домах нет воды. Летом народ с ведрами бегает к колодцу, зимой — на прорубь.
       — Здесь хоть река есть, а в городе…
       — Бабушка, в городе воду не отключают.
       — Это пока. Надеяться не надо. День прожит — и слава богу.
       …В музее останавливаюсь перед большой картой района, нарисованной красками на стене. Рядом женщина читает вслух названия поселков. То ли мне, то ли себе. Названия смешные: Немтик, Кихчик, Брюмка… Наконец Русь.
       — Этот хороший был. А этот какой был богатый! А тут мои родители работали. А в этом мы с мужем, молодые, жили, — вспоминает женщина вслух.
       Закрытых поселков оказывается намного больше, чем жилых…
       
       Р.S. Сразу после тундры мне предстояла настоящая экспедиция: по бездорожью, на «Виллисе» 42-го года издания, по долине реки Камчатки — самой большой на полуострове — от истока к устью. Перед дорогой я опять забежала к профессору Моисееву. Делилась впечатлениями о тундре, задавала кучу вопросов. В ответ Роберт Савельевич рассказал два случая из своей жизни:
       — Сижу я у одного местного чиновника. Вдруг секретарша с правительственной телеграммой. Чиновник читает и пишет: «Марьиванне — решить». Через 15 минут прибегает перепуганная Марьиванна: «Иван Иваныч! Вы написали: отправить ответ сегодня вечером, но ведь тут расчетов — на неделю!» — «Ты прикинь приблизительно — и примерно будет точно». В этой фразе — отношение местной власти к центральной. А потом на этом строятся отчеты, программы правительства…
       И вторая история. Выступал на заседании федерал: «Надо развивать Камчатскую область». «Петр Петрович, а как?» — спросили его. Он отвечал медленно, солидно, веско. Мне было нетрудно застенографировать его речь: «Ну, будем говорить, предварительно мы, конечно, и, так сказать, ориентировочно, рассмотрели, в общем, этот, безусловно, так скажем, вопрос. Но и, будем говорить, извините, не договорились, хотя, конечно, и, так сказать, в целом не очень, безусловно, окончательно решили».
       Вот вам отношение федеральных чиновников к периферии.
       
       (Продолжение следует)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera