Сюжеты

ЛИШНИЕ ЛЮДИ И ЛИШНЯЯ РЫБА

Этот материал вышел в № 70 от 22 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Еще одна необъявленная война российского государства На деревянных мостках стоит старик и смотрит вниз на ручей. У него — белая-белая борода. Одной рукой он опирается на посох. Рядом — рыжая и тоже очень древняя собака. Старик мельком...


Еще одна необъявленная война российского государства
       

    
       На деревянных мостках стоит старик и смотрит вниз на ручей. У него — белая-белая борода. Одной рукой он опирается на посох. Рядом — рыжая и тоже очень древняя собака.
       Старик мельком взглянул на меня и заговорил:
       — Пропала Русь… — он вздохнул и плюнул в ручей. — Вы не застали Русь… Хорошие там люди жили, добрые. А теперь ее не стало… — и замолчал, как уснул.
       Мурашки побежали по спине... Только потом выяснилось, что Русь — это всего лишь село, сначала построенное, а потом закрытое государством за ненадобностью…
       
       Камчатка — не остров, но вся остальная Россия для нее — материк. Это удивительно яркая земля, и на ней живут яркие люди. Цельные. Чем дальше углубляешься в камчатскую тундру или тайгу, тем острее это чувствуешь.
       А еще остро чувствуешь всю несправедливость государства по отношению к этим людям. Россия уже не с ними, они пока еще с ней.
       Они любят свою землю и хотят здесь жить. Правда, государство этого не хочет. Вдруг эти люди оказались лишними. Потому что очень мешают государству. Мешают, например, «осваивать» камчатские природные ресурсы.
       Хотя еще немного — и рыба, главное богатство Камчатки, — закончится. Значит, и рыба для государства — тоже лишняя?
       — Поймите главное, — сказал мне перед поездкой в тундру известный камчатский ученый профессор Роберт Савельевич Моисеев. — Это закон — на рубежах страны должны жить люди. Если Камчатская область принадлежит России, то Россия должна обозначить свое присутствие здесь. Иначе сюда придет другое государство. В конце концов нужна России Камчатка? Если да, то ее нужно не выселять, а населять. Как? Либо развивать эффективную экономику, либо административными методами поселить людей, дать ружья — пусть караулят. Что разумнее — вы увидите сами.
       И я поехала, чтоб увидеть самой.
     
       На броне
       Во время отлива Охотское море отступает от тундры, оставляя широкую песчаную полосу. По этой полосе, форсируя бурные устья рек, ходят вездеходы, реже «КамАЗы» и «Уралы» — единственный транспорт, связывающий рыбаков и редких обитателей тундры с остальным миром. Дорога опасная — ледяное море постоянно собирает дань машинами и человеческими жизнями.
       В лицо бьют холодный ветер и морские брызги… Сзади настигает град камней из-под гусениц, грохот вездехода оглушает. Все силы уходят на то, чтобы удержаться и не упасть, — мы едем на броне. Нас трое. Лежим поперек. Я как слабейший — посередине. Глаза слезятся, по голове через капюшон больно ударяют камни, а еще очень холодно — ватник не спасает.
       Но главное — не пищать, потому что я очень боюсь потерять уважение спутников. А мне нужно, чтобы меня уважали: кажется, если только они почувствуют ко мне снисхождение, сразу закроются. Потому молча терплю. Даже пытаюсь улыбаться.
       Вдруг лежащий спереди повернулся и будто невзначай загородил меня широкой спиной от ледяного ветра. Почувствовал все-таки. Но я не жаловалась — значит, не проиграла.
       Горизонта нет ни со стороны тундры, ни со стороны моря — его съедает туман. У самого берега постоянно выныривают глупые усатые морды — любопытная нерпа; над берегом парит гордость Камчатки — гигантская птица — белоплечий орлан; песок испещрен медвежьими следами. Для них сейчас сытое время — нерест лосося. Вдоль берега идут стада горбуши и кеты, отыскивая устье именно той реки, в которой несколько лет назад они вылупились из икринок, чтобы пробиться против течения в верховья, истратив весь накопленный в океане жир, отнереститься и умереть.
       Но в верховья дойдет лишь малая часть. Некоторых съедят птицы и звери. Многие попадут в сети.
       
       Открытка для внучки
       Легендарная женщина западного побережья Камчатки Вера Матвеевна встречает нас оглушительным матом. Потерялась книга приливов и отливов — как в воду канула. В нее она заложила красивую открытку для внучки на день рождения. Ее нужно обязательно найти — когда еще пройдет следующий вездеход?
       Вездеход здесь чуть ли не обожествляют. Он привозит еду и спирт, увозит открытки. Называют его по-разному: «металл», «броня», «железка»; мне больше нравится «танк».
       Вообще, поселок закрыли еще в 75-м году. Но Вера Матвеевна никуда уезжать не захотела: осталась — и все тут. Еще зимуют в поселке сильно пьющий охотник и старики-корейцы, но те настолько нелюдимы, что она все равно зимой как одна. Быт: колодец, печка, керосинка, продукты закидывают дальнобойщики.
       А летом, в сезон, полуразрушенные избы частично оживают — приезжают рыбаки. У них, конечно, свой бригадир-начальник — большой мужик в вязаной шапочке с помпончиком, а Вера Матвеевна числится всего-навсего завхозом, но главная тут она. И хотя лицо ее изрядно помято тяжелыми условиями жизни и алкоголем, тем не менее она в блестящей форме: обесцвеченные волосы завиты, губы всегда ярко накрашены, ногти тоже; хоть и в телогрейке да резиновых сапогах, зато вся в золоте, начиная с переднего зуба и дальше — огромные серьги, цепи, перстни...
       Мой сосед по «танку», который закрывал меня спиной от ветра, согласился показать поселок.
       До войны здесь жили японцы. От них остались деревянные сваи на берегу, а еще на месте бывшего склада лежат трухлявые соломенные шляпы и тростниковые коврики. Все остальное — это уже наши российские следы. До горизонта (вернее, до тумана, потому что горизонта не видно) — кладбище проржавевших насквозь кораблей. В развалинах большущего клуба-кинотеатра живут вороны. На окраине — заросшая и растрескавшаяся взлетная полоса. Старый рыбзавод из дерева. Рядом новый — из нержавейки. Оба бездействуют: старый уже лет 30, а новый — только первое лето: в этом году местной рыбалке не дали ни одной квоты. Поэтому и рыбаков рекордно мало — двух десятков не наберется. Браконьерят помаленьку — куда деваться.
       Скоро ужин. Перед столовой — длинная скамья. Рыбаки уже в сборе: все в ватниках, пуховиках, шапках. Один — в майке и весь в наколках. Рассказывает чистым матом, где он сегодня рыбачил и что поймал. Все его понимают и таким же чистейшим матом задают вопросы. Вдруг из окошка столовой выглядывает улыбающееся лицо повара Ларисы Петровны с ямочками на щеках — ужин.
       Сама из города, в прошлом году два месяца отработала, в нынешнем тоже хотела подзаработать — кто ж знал, что с квотами так будет. Привезли ее сюда еще в мае. Как доехала — вспоминать боится: полдороги сидела на крыше кабины «Урала». Но горшки с цветами довезла — а иначе тут в тундре совсем тоскливо. Живет тут же, в столовой, в каморке за кухней, вдвоем с котенком. Лишний раз на улицу не выходит — там рыбаки да медведи: не поймешь, кто страшней. Пришли вот однажды ночью с ружьем: давай, говорят, дрожжи и сухофрукты. Потом неделю передвигались от столба к столбу как моли, рыбалку сорвали, а она еще и виноватой осталась.
       Расставаться грустно, но «танк» едет дальше — в районный центр. На борту все те же плюс драгоценная открытка для внучки Веры Матвеевны.
       
       Эмиграция лосося
       Вообще, тундра — не самое лучшее место для жизни. Тем более — на берегу ледяного моря. Не зря древние, «коренные», обитатели Камчатки селились в глубине полуострова, ближе к Срединному хребту, в лесах. А на берегу Охотского у них были летние «балаганы», где они ловили рыбу, тут же заготавливали ее на зиму и вверх по речкам возвращались домой.
       Казаки, пришедшие на Камчатку три века назад и присоединившие ее к Российской империи, последовали примеру «коренных» и тоже не стали селиться в тундре.
       Поселки в устьях рек на берегу ледяного моря стали вырастать уже в ХХ веке — началось промышленное освоение рыбных запасов Охотского моря. Государство усиленно заселяло тундру людьми. Вскоре поселков стало как грибов: они появились в устье чуть ли не каждой крупной речки. По берегам Камчатки работало 119 рыбных заводов и комбинатов. Государству было удобно: тут же рыбу ловят, тут же перерабатывают и тут же живут — великая экономия на транспортировке, баснословно дорогой в условиях тундры.
       Уже до войны камчатского лосося и камчатскую икру знали во всем мире. Во время войны от продажи на экспорт камчатских консервов государство получило серьезный источник валютных поступлений. Но после войны японцы перегородили пути миграции камчатского лосося в океане, в международных водах, дрифтерными сетями протяженностью в сотни тысяч километров.
       Пока наше государство десятилетиями вело с японцами дипломатические переговоры, взывая к их совести, на побережье Камчатки произошла катастрофа. В 50-е годы ежегодные уловы лосося рухнули с 350 — 450 тысяч тонн до 15. Поселки закрывались, население бежало. Из 119 заводов осталось всего 6. Популяция лосося более-менее восстановилась лишь спустя полвека — к началу века нынешнего. А вот количество заводов не восстановилось — нынешнему государству они ни к чему.
       
       Мост в никуда
       Когда въезжаешь на мост, кажется, что машина едет прямо в море. На самом деле он ведет на длинную песчаную косу. В народе мост прозвали «В никуда». Вся коса, начиная с моста, — памятник «талантливым» советским проектировщикам и инженерам, покорявшим природу трактором и бульдозером.
       Когда-то коса была во много раз шире. На ней стояли один из крупнейших в стране рыбообрабатывающих комбинатов и поселок городского типа — про него даже в энциклопедиях писали. В науке подобные песчаные косы называются «блуждающими»: море сначала намывает их, а потом съедает, и ученые до сих пор не вычислили периодичность этих циклов.
       Этот поселок Охотское море тоже однажды съело, с его заводскими цехами, каменными и деревянными домами, больницей, школой, детским садом. Теперь из песка торчат отдельные стены с повисшими на гнутых железных прутьях кусками бетона.
       Но жизнь продолжается. На косе — лицензионная рыбалка. От нее разносится многоголосый мат. Кажется, будто у рыбаков соревнование: кто кого. Но оказывается, дело в другом. Во время приливов тундру подмывает, и потом к устью по реке плывут огромные кочки. С прошлым приливом одну такую принесло ровно на то место, куда рыбаки вытягивают верхний невод.
       Весь день матерились и пилили кочку на части. Со следующим приливом ее, растерзанную, но живучую, снесло ниже — ровно на вторую рыбалку. Сегодня уже не пилят — просто матерятся: два рабочих дня потеряно.
       
       Шпиономания
       Я неслучайно выбрала для своей поездки именно этот район. Вся Камчатка живет на рыбе, но это, пожалуй, самое рыбное место. В том смысле, что, кроме рыбы, здесь ничего нет: ни леспромхозов, ни сельского хозяйства, ни туризма — только рыба. Население делится ровно на две половины: одни ловят, другие их контролируют (если не считать совсем маленьких детей и совсем старых пенсионеров).
       Ловят все незаконно. Законно наше государство ловить не позволяет. Контролировать, соответственно, тоже. Поэтому весь район — это некий затерянный криминальный мир, в котором все живут по понятиям. Этому способствует его труднодоступность. Дорога сюда либо жутко дорогая — на самолете, либо жутко экстремальная — на «танке». Поэтому посторонние, то есть «нерыбные», люди здесь — большая редкость. К ним относятся крайне внимательно и недоверчиво.
       Не успела приехать — в гостиницу звонок. Из города, из ФСБ: что за журналист, с какой целью? Потом визит главного милиционера — познакомиться. Очень приятно. Какая-то несусветная шпиономания. И глава администрации меня явно ждал — уже предупредили.
       — Кто вас нанял? — сразу спросил он. Я наивно захлопала глазами.
       — Чье задание? — напирал он.
       — Редакционное.
       — А редакцию кто нанял? Я догадываюсь…
       Потом он снял копии с моих документов и, видимо, несколько успокоился. Даже рассказал кое-что, даже пожаловался. Живем, говорит, только рыбой, но конкурировать с другими районами не можем — отсутствие транспорта убивает. Вроде, говорит, не островной район, но страшно оторваны от остального мира. Еще пожаловался на плохую налоговую базу — району почти ничего не остается, все уходит. А потом и вовсе растрогался: я-то, говорит, молодой — 36 всего. У меня-то, говорит, еще руки есть, голова работает, а за местных людей страшно. Закончил совсем философски:
       — Вам судить. А лучше не судить. Я вот в свое время досудился (до этого он работал главным прокурором района. — Е.Г.) и, знаете, теперь иногда в церковь хочется сходить — помолиться.
       Только потом я выяснила, что случайно приехала накануне выборов. Причем момент был очень тонкий: на место главы района претендовали два гиганта местного масштаба — глава нынешний против самого крупного промышленника, которого в этом году крайне жестоко обделили квотами и все его огромные заводы стояли без работы (один из них я как раз видела в поселке Веры Матвеевны). Причем выборы должны были состояться в августе, а распределение квот на ближайшие пять лет, зависящее от главы района, — в сентябре. И, естественно, нынешний глава всеми правдами пытался добиться переноса выборов, чтобы сначала справедливо распределить квоты, а потом — а какая потом разница?!
       Победил нынешний — выборы перенесли. А мне довелось увидеть крах рыбной империи его противника.
       
       Падение еще одной империи
       Квот не было, империя рушилась, люди разбегались браконьерить — надо же выживать, а по полупустым цехам метался несчастный главный инженер Серафимыч, пытаясь хоть что-то спасти, хоть кого-то удержать, и казалось, никому, кроме него, это все уже не нужно. Серафимыч 20 лет занимался рыбой в море и вот подписал контракт на три месяца — «хотел посмотреть, как все это на суше действует».
       Думаю, насмотрелся.
       — Людей жалко. Ну не дали им квоты на красную рыбу, но ведь есть белая — а они ее за рыбу не считают. Они же с камбалы по 15 — 20 рублей имеют, а с нее все 80 можно. Но руководству все это не нужно. Да и народ хорош. Квартиру вот мне нашли в двухэтажном доме. Воды нет. Весь дом бегает к колодцу. А нужно-то кусок трубы приварить — и вода будет. При этом сосед — слесарь. Травой вот огород зарос. Я вышел — скосил. Соседу стыдно стало — он тоже скосил. Но ничего, я сделаю: и воду сделаю, и газ, и камбалу…
       Хороший человек Серафимыч…
       А история империи проста. Вложил один коммерсант немного денег, половил краба — и получил баснословную прибыль. И сошел с ума. Заболел гигантоманией. Решил построить империю. И выросли в тундре огромные цеха. И повесил он в своем офисе в тундре портреты всей династии Романовых. И завез он в тундру бильярд. Но не дали ему квоты. Потому что никто и не гарантировал, что дадут. И пала империя — дитя новой эпохи.
       Другое дело — рыбодобывающий колхоз — наследие эпохи старой, советской. Этому квоты давали и будут давать. Не потому, что он лучше, эффективнее. Скорее, по инерции, за название.
       Перед зданием правления — Ленин. В кабинете — председатель. На стенах — лозунги. Здесь все будто законсервировалось. А рыболовные сейнеры, которые выходят в море под колхозным флагом, тоже браконьерят — ловят запретного краба и сдают его тут же японцам. Колхоз лишь легализует их пребывание на воде.
       
       При чем тут Касьянов?
       Белок животного происхождения человеку нужен обязательно. На суше его уже недостаточно. В камчатских водах можно, без ущерба для популяций, вылавливать столько рыбы, сколько хватит, чтобы обеспечить всю Россию животным белком, и еще останется много на экспорт.
       Но рыбы вылавливают во много раз больше, чем можно. А российские прилавки все равно не ломятся. Почти весь вылов — браконьерский, почти все идет за границу. Россия с этого ничего не имеет, Камчатка — тем более. А рыба скоро может закончиться. Почему так?
       — Управляемость в рыбном хозяйстве за последние 12 лет потеряна полностью, все сломано, — это опять профессор Моисеев. — Первый вопрос, который надо решить: чья рыба? То есть надо определиться с собственностью. Это нужно для тех, кто сидит здесь и хочет законно ловить. Рыба идет на Камчатке, а бумажки — в Москве. Рыба идет здесь часто непредсказуемо, решения по вылову надо принимать крайне оперативно и на месте. Но Москва говорит: решение — не местного ума дело. Бумажки по лососю, например, подписывает лично Касьянов. Это все потому, что страна живет в системе тотального недоверия. Все всем не верят.
       В этом году к западному побережью Камчатки подошли многочисленные стада горбуши. Откуда она вдруг появилась — никто не знал. Такое редко, но бывает, особенно с горбушей. Но так как не было на нее никаких прогнозов, то, соответственно, и квот на ее вылов не было ни у одной официальной рыбалки. А рыба шла и шла. Нужно было то самое «оперативное решение».
       Бумаги полетели в Москву. Пока Москва думала, что это за горбуша и откуда она взялась, всю официальную рыбалку закрыли вовсе. Две недели легальные цеха стояли, а их хозяева беспробудно пили. Но на эти же две недели практически все местные сараи — нелегальные икорные цеха — надрывались от работы, а все трудоспособное население пропадало на реке. Чуть ли не в каждом дворе варили тузлук, солили браконьерскую икру.
       — У них все это как подсобное хозяйство — у всех есть. У вас коров держат, у нас — лодки, бочки, грохотки, — жаловался хозяин легальной рыбалки. — Меня ночью могут поднять — цех проверить, потому что я — юридическое лицо. А их, браконьеров, никто не проверяет: они — физические лица, их сараи — частная собственность.
       Государству, то есть системе, не нужно, чтобы рыбу перерабатывали на Камчатке. Системе нужны браконьеры — они приносят бо€льшие и никем не посчитанные прибыли. И система будет поддерживать их вечно — ну, пока не кончится рыба. А когда она наконец кончится…
       Тут недавно приплыла к камчатским берегам яхта «начальника Чукотки» Абрамовича. Народ сразу раскусил: это он все «про нефть плавает». Нефти местные боятся как огня — нефть и рыба несовместимы.
       — Хотят, чтоб скорей здесь людей не было. Хотят здесь нефть-газ. Губернатор уже что-то подписал. Нужен, что ли, здесь народ, который будет возмущаться? Их сезонные работники устраивают.
       
       Пока жилой поселок
       На прощание последний раз прогуливаюсь по рыбацкому поселку. Вокруг заборы из сетей. Вдруг — свежий деревянный забор, свежая табличка про злую собаку. За ним — оживление: колотят, стругают, пилят. Виднеются трансформаторная подстанция, ведра для икры, рыбомоечные барабаны; гудит холодильник — почти готовый браконьерский цех.
       …В магазине — скандал:
       — Не дам! — кричит продавщица молодой женщине. — У вас долг три тысячи.
       — Откуда?!
       — Муж два дня назад приходил. Водку брал, шоколадку.
       Молодая жена обещает продавщице, что убьет своего мужа, как только он вернется с моря. Продавщица смягчается.
       …Дальше — руины. Народ приспосабливается. Соседние опустевшие дома разбирают на дрова. Иногда, живя в одной половине дома, разбирают другую. Во многих домах нет воды. Летом народ с ведрами бегает к колодцу, зимой — на прорубь.
       — Здесь хоть река есть, а в городе…
       — Бабушка, в городе воду не отключают.
       — Это пока. Надеяться не надо. День прожит — и слава богу.
       …В музее останавливаюсь перед большой картой района, нарисованной красками на стене. Рядом женщина читает вслух названия поселков. То ли мне, то ли себе. Названия смешные: Немтик, Кихчик, Брюмка… Наконец Русь.
       — Этот хороший был. А этот какой был богатый! А тут мои родители работали. А в этом мы с мужем, молодые, жили, — вспоминает женщина вслух.
       Закрытых поселков оказывается намного больше, чем жилых…
       
       Р.S. Сразу после тундры мне предстояла настоящая экспедиция: по бездорожью, на «Виллисе» 42-го года издания, по долине реки Камчатки — самой большой на полуострове — от истока к устью. Перед дорогой я опять забежала к профессору Моисееву. Делилась впечатлениями о тундре, задавала кучу вопросов. В ответ Роберт Савельевич рассказал два случая из своей жизни:
       — Сижу я у одного местного чиновника. Вдруг секретарша с правительственной телеграммой. Чиновник читает и пишет: «Марьиванне — решить». Через 15 минут прибегает перепуганная Марьиванна: «Иван Иваныч! Вы написали: отправить ответ сегодня вечером, но ведь тут расчетов — на неделю!» — «Ты прикинь приблизительно — и примерно будет точно». В этой фразе — отношение местной власти к центральной. А потом на этом строятся отчеты, программы правительства…
       И вторая история. Выступал на заседании федерал: «Надо развивать Камчатскую область». «Петр Петрович, а как?» — спросили его. Он отвечал медленно, солидно, веско. Мне было нетрудно застенографировать его речь: «Ну, будем говорить, предварительно мы, конечно, и, так сказать, ориентировочно, рассмотрели, в общем, этот, безусловно, так скажем, вопрос. Но и, будем говорить, извините, не договорились, хотя, конечно, и, так сказать, в целом не очень, безусловно, окончательно решили».
       Вот вам отношение федеральных чиновников к периферии.
       
       (Продолжение следует)
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera