Сюжеты

ЛИРЫ МАКСИМА СУХАНОВА

Этот материал вышел в № 70 от 22 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Их — четыре в месяц. А еще — четыре серии и две премьеры Лучший эпиграф к интервью Максима Суханова — его же слова: «Я не склонен к многопоточному общению. Я не из тех людей. Я не люблю, когда беседа с незнакомыми затягивается и переходит...


Их — четыре в месяц. А еще — четыре серии и две премьеры
       

    
       Лучший эпиграф к интервью Максима Суханова — его же слова: «Я не склонен к многопоточному общению. Я не из тех людей. Я не люблю, когда беседа с незнакомыми затягивается и переходит с темы на тему. Мне хватает для общения репетиций. (Пока хватает, но уж сколько лет я репетирую!) И на сцене идет неимоверный энергетический обмен со зрителями, с которыми вовсе не обязательно общаться словами».
       Согласна! Лучшая форма беседы с актером Сухановым — смотреть, как безнадежно кладет мощные руки на черную крышку фортепьяно его Сирано, выслушав легкий и беспощадный щебет Роксаны. Наблюдать за дрожью гнева и бессилия, сотрясающей его Лира, в премьерном вахтанговском спектакле Владимира Мирзоева.
       Но есть вопросы, которые не задашь из зала ни королю, ни поэту.
       
       — Сколько спектаклей в месяц вы сейчас будете играть?
       — Три «Сирано»… Четыре «Лира»… Один «Хлестаков». Один «Амфитрион». Один «Укрощение строптивой». И иногда — «Коллекция Пинтера».
       — Кто требует больше всего энергии? Сирано, Хлестаков, Лир — или почти аутичный «гений гламура» из «Коллекции Пинтера»?
       — Не знаю. Я стараюсь быть справедливым к ним. Я очень равноценно кормлю их внутри себя. Иначе было бы несправедливо.
       — Вы говорили когда-то, что выходите на сцену «жонглировать стрессом». Говорили, что вам интересно играть «то, что волнует людей до агорафобии» (то бишь вплоть до желания укрыться от чего-то в малом замкнутом пространстве). Чем вы жонглируете в «Лире»? Там есть, например, социальный стресс?
       — Нет. Я думаю, речь идет в первую очередь о стрессе внутреннем. То, что происходит в пьесе Шекспира и в нашем спектакле, могло случиться в любой стране, в любые времена — пока существуют люди, государства и иерархии.
       — В первом акте спектакля, в дуэтах-схватках Лира с Гонерильей (Юлия Рутберг) и Реганой (Марина Есипенко), очень ярко искрит, первой бросается в глаза зрителю — борьба двух типов психики, что ли…
       «Новые царствования» в «Лире» приносят с собой абсолютную амбивалентность добра и зла. Умение легко и стильно выдать черное за белое явно стало хорошим тоном, тестом на полноценность, лучшим «стартовым капиталом» человека, гражданина и придворного. Кент не участвует в этом — и уходит в изгнание. Респектабельный Глостер не сумел принять условия игры полностью: обветшалая добродетель гостеприимства (или хотя бы почтения к «эпохе старого короля») взыграла в нем. И вот — он ослеплен. Дворецкий Освальд и завистник Эдмонд чувствуют себя в этом мире как рыба в воде — и почти до финала все подтверждает их выбор.
       Сам же Лир остро, разъяренно чувствует ложь и лицемерие. Чувствует внутреннюю нравственную норму и решительно ничем не может доказать ее правоту. «Силовые рычаги» он отдал. А других средств восстановить справедливость, оказывается, нет.
       Конечно, вечный конфликт. Но ведь и нынешний. Кто же не проходил через это? А Гонерилья и Регана в «Лире» так современны…
       — То, что вы сказали, вполне резонно. Спектакль — не одномерное зрелище. В нем не один-два слоя смыслов — много больше! От этого и происходит самое интересное в театре — неожиданность ощущений.
       Конечно, я играю и все прибывающую растерянность Лира. Он решился на кардинальный шаг — раздать все и посмотреть, что будет дальше. Освободиться — чтоб очиститься. Чтоб прийти к равности самому себе.
       Лир — до завязки сюжета — дожил до внутренней необходимости все раздать. Снять мантию, панцирь, маску. И все же для него неожиданно, что путь, который надо пройти к омоложению себя, окажется именно таким.
       Да, Лир крайне растерян… Потому что он искренен. А все, что он получает взамен (и все больше, и больше, и больше!), — равнодушие и ложь.
       Столкновение моего человеческого темперамента и того Лира, которого я стараюсь пробудить в себе, — большой стресс. Пока прошел только один спектакль. Но, думаю, мне будет интересно развивать в себе эти столкновения.
       Но для меня еще важнее в данном случае испытание героя новыми чувствами, которых он никогда не знал или давно забыл, что это такое!
       То состояние, когда земля уходит из-под ног… С одной стороны, это для него мучительно и ужасно.
       С другой стороны — этот опыт отбрасывает Лира в его очень давнее прошлое. И Лир-человек вновь может испытывать эти состояния… А может быть, даже наслаждаться ими.
       Мы в спектакле взяли эксцентричную, не бытовую возрастную планку: Лир в первых сценах таков, как будто герою лет триста… (Этот возраст — не только физический, он психофизический.) Мне нужно было нафантазировать, себе представить трехсотлетнего Лира. В этом очень помог тот грим, который найден для спектакля.
       — Как вы гримируетесь? Эти жесткие, кожистые, действительно трехсотлетние морщины Лира в первом акте — не из «лавки ужасов»?
       — Я гримируюсь два часа. Это особый материал, который нашел для Лира художник-гример Петр Горшенин. У Горшенина — своя дизайн-студия, довольно много проектов, он работает сейчас с Алексеем Германом. Вот Петр придумал этот грим, который накладывается частями — так, чтобы мимика лица не исчезала, а, наоборот, усугублялась. Маска одноразовая. Ее отливают заново перед каждым спектаклем.
       — И за полтора часа жизни на лице Лира маска приходит в негодность?
       — Скорее, ее невозможно снять так, чтобы она уцелела. Все это держится на специальной мастике, крепится слоями и потом сходит ими же, безвозвратно…
       — …Если жесты, мимику и весь энергетический поток, от которого маска сходит лоскутами, все же переводить в слова… Ваш Лир в новом спектакле Владимира Мирзоева — почти антипод вашего же Сирано в предыдущем мирзоевском спектакле. Антипод-дополнение.
       Лир — человек, который снимает маску и броню, чтобы узнать себе истинную цену в мире. Сирано — человек без маски, без брони, без кожи. В панцире собственного духа (а кто его щупал, этот панцирь? кто и чем докажет его реальность?). Ваш Сирано полностью знает себе цену. Притом не делает ни шага, чтобы «позиционировать себя». А посему мир цены господину де Бержераку не знает. И, возможно, не узнает никогда.
       После премьеры «Сирано» мне рассказали, что вы были в близком родстве с поэтом Александром Ароновым. С тех пор мне кажется, что вы и Аронова воскрешаете в спектакле. Пластического сходства с ним у вашего героя нет. Интонационного — нет. Но вот энергетическое поле поэта, не найденного миром, словно впитано вами от московского Сирано 1970-х, колумниста ежедневной городской газеты…
       — Несомненно… Но это память очень личная. Я даже не знаю, как об этом говорить. Мне нравились многие его стихи. Нравились беседы-лекции, которые возникали, когда я был школьником. Книги иначе открывались в разговоре с ним: так, он соединял произведения с какими-то историческими событиями, или произведение с произведением, или с событиями из жизни. Это было по-настоящему интересно…
       Думаю, что в юности я все-таки не давал себе труда желать большего общения. Возможно, это следовало делать.
       Но, мне кажется, я научился у него пониманию внутренней природы поэта. Я не могу сказать, что это ощущение у меня полное. Но вспышками, пунктирами, я смею надеяться, что чувствую те токи, с которыми взаимодействует поэт. И то, как он одинок в своих открытиях и наблюдениях. Даже не знаю, что еще сказать.
       — Максим, ваши персонажи (особенно Сирано и герой «Коллекции Пинтера») так не похожи на вас вне сцены! Вы спокойны — они предельно эксцентричны. Вы производите впечатление очень здорового душевно и отлично воспитанного человека. А эти затейливые, крадущиеся, чуть одутловатые, легко меняющие тембр речи создания — почти больны. Это напоминает странную форму смирения — пластическое юродство, что ли… Как вы лепили это существо? Почему вам интереснее лепить его, чем использовать на сцене свою стать и физическую природу?
       — Я использую свою психофизическую природу! То, что вы видите на сцене, — это я, а не мои мозговые экзерсисы. И, естественно, это моя природа, соединенная с желанием режиссера. В данном случае — Владимира Мирзоева, с которым я делаю эти работы.
       То, как Мирзоев чувствует природу героя, природу того, что необходимо именно сейчас, — для меня очень ценно. И я рад соединять свою фантазию по поводу сегодняшнего дня с его фантазией, сильной, часто непредсказуемой для меня. Это — всего интересней.
       …Я стараюсь прийти к нему на репетицию как белый лист, отрезав себя от предыдущего опыта. И вот — так друг друга чувствуем… По-другому я даже не могу сказать.
       То, что я делаю, есть во мне! Мне странно слышать, что это «сценическое существо» ненормальное. (Потому что для меня оно — очень уж нормальное…) Я уверен, что многое из этого сидит глубоко внутри у каждого зрителя. Но часто люди не хотят, а иногда и боятся себе признаться в этом.
       — Говорят, вы любите Гофмана?
       — Я не могу сказать, что хорошо знаю прозу Гофмана. Когда-то мне очень хотелось написать рок-оперу «Крошка Цахес». Лет в двадцать пять я ее начинал, но не закончил.
       — Для себя вы какую-то роль там видели? Цахес, поэт Фабиан, маг Проспер Альпанус — ученик Зороастра?
       — Ну это я бы уже отдал на откуп режиссеру.
       — Вы и ваш давний друг, актер Александр Самойленко, недавно стали продюсерами фильма «Дни Ангела». Что это за проект?
       — Это четырехсерийный фильм Игоря Апанесяна по сценарию Алексея Тимма. В нем снялись Валентин Гафт, Ольга Остроумова, Юля Рутберг, Александр Самойленко. Это не сериал. Это трагикомедия, действие которой происходит здесь и сейчас, в Москве, в эти годы. Фильм снят на пленку, не на видео. Это важно… Мне кажется, мы попали достаточно точно в какой-то нервный и эмоциональный узел времени.
       — Когда выйдет фильм?
       — Он будет показан перед Рождеством на Первом канале. На DVD «Дни Ангела» уже вышли, диск есть на Горбушке.
       — Отвечая на вопросы «Новой газеты», Владимир Владимирович Мирзоев написал, что у вас есть новые общие проекты — притом не в театре, а в кино и на ТВ.
       — У нас есть замечательный сценарий для полнометражного художественного фильма. Но осуществление его, к сожалению, затягивается. Есть еще один проект, который мы сейчас, вполне возможно, начнем. Это фильм, в котором Мирзоев должен быть режиссером, а мы с Александром Самойленко — продюсерами.
       — Как, только продюсерами?
       — Нет, мы там должны и играть…
       — Что в основе сценария?
       — Я не буду сейчас говорить… На следующей неделе должно состояться подписание договора с автором.
       — Так это современный сюжет?
       — Это… да, скорее всего, его можно назвать современным. Но вещь написана давно. Это психологический детектив с элементами фантастики. Восемь серий.
       
       Беседовала Елена ДЬЯКОВА
      
       От редакции: О фильме «Дни Ангела» «Новая газета» расскажет, не дожидаясь Сочельника. В одном из ближайших номеров.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera