Сюжеты

ТОННЕЛЬ. ГОД СПУСТЯ

Этот материал вышел в № 71 от 25 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ярко, солнечно и чуть-чуть ветрено. Пятница, 19 сентября с. г., час дня. Аэропорт «Внуково», взлетная полоса. Нас человек шестьдесят. Родственники пропавших в Кармадоне, друзья, знакомые, журналисты. Всех собрал продюсер Сергей Сельянов. В...


       

     
       Ярко, солнечно и чуть-чуть ветрено. Пятница, 19 сентября с. г., час дня. Аэропорт «Внуково», взлетная полоса.
       Нас человек шестьдесят. Родственники пропавших в Кармадоне, друзья, знакомые, журналисты. Всех собрал продюсер Сергей Сельянов. В аэропорту выдали билеты, гостиница во Владикавказе уже оплачена. Говорят, Сельянов всегда так: мрачен, замкнут, молчит, ничего не обещает, никаких тебе любезностей или дежурно-светских фраз; даже не поймешь, как он на что реагирует, а потом все, оказывается, сделано — там помог, здесь организовал, тут поддержал. И — без лишних слов, пафоса, самообъяснений или пиара.
       Когда год назад случилось то, что случилось, первый, кто сказал, что перед этим горем все равны, был Сельянов. Он — продюсер фильма Сергея Бодрова-младшего «Связной», у него пропали в Кармадоне сорок пять членов съемочной группы, молодых талантливых и уже знаменитых ребят, — первым пришел в себя и заговорил вслух о том, что среди пропавших — сто осетин и что перед этим горем да, равны все — и знаменитые, и незнаменитые, и русские, и нерусские… Родные пропавших рассказывали мне, что помощь Сельянова Кармадону весь этот год была очень серьезна. Он оплачивал командировки взрывников, геофизиков, помогал семьям, у кого маленькие дети. Причем это были личные деньги Сельянова, не фонда.
       Вот он стоит в толпе, у трапа «Як-42»: высокий, бородатый, угрюмый. Потом я увижу его уже в Кармадоне, на горе, где-то за палаткой, вдали от телевизионных камер — так же мрачен и сосредоточен, и внимательно слушает лидера добровольцев Костю Джерапова.
       
       Кармадон. Час дня 20 сентября с. г. Тоже ярко и солнечно. Только высоко в горах, и ветер сильный.
       Мы добираемся сюда из Владикавказа через два перевала по узкой горной дороге на шести «Газелях». Едем долго, больше двух часов. Накануне шли дожди, дорогу размыло, но бульдозеры все выровняли.
       «Раньше в Кармадон другая была дорога, — рассказывает нам Тимур Бегизов, — за полчаса можно было доехать. Но та дорога теперь подо льдом…».
       Тимур Бегизов — брат Марины Газановой, актрисы Владикавказского конного театра. (Сережа Бодров выбрал для своих съемок в этом театре шесть артистов и одного конюха.)
       В тот день, 20 сентября 2002 года, Марина не должна была участвовать в съемках. Но руководитель труппы волновался о лошадях и попросил Марину и еще одного артиста, Виктора Засеева, поехать вечером в Кармадонское ущелье — проведать лошадей, посмотреть съемки.
       Они поехали часов в шесть. Был ветер. Лошади не боятся холода, но ветра очень боятся. Запросто могут простудиться. Поэтому после съемок решили лошадей отвезти в город. Чтоб они переночевали в закрытом помещении, отогрелись до утра. Лошади тронулись перед колонной. И тоже до города не добрались.
       Где-то в 20 часов 10 минут все началось. И длилось минут девять.
       Ледник упал с высоты двух километров. Тимур говорит, что скорость его была в среднем 170 км в час, но доходила и до 300 км. Ледник пронесся полосой: ширина — метров 200—250, длина — 18,5 км. А по сторонам этой полосы ни один баран не погиб, ни одного стекла не было выбито. Цвели луга, паслись коровы. И люди, которых не встретил на своем пути ледник, остались живы. Те, что до этих девяти минут ехали по дороге, и те, что — после…
       
       Дорога в Кармадон невыносимо красивая. Высокие и очень спокойные горы. Снег на вершинах. Много облаков. И — резкость солнечного света.
       Валя Бодрова говорит, что первое время по этой дороге все Лермонтова вспоминала…
       Проезжаем три недостроенных кирпичных корпуса. Тимур рассказывает, что это много лет назад строила санаторий какая-то заграничная фирма. Но, узнав про ледник, передумала. Еще Тимур говорит, что году в 1992 здесь, в горах, закрыли станцию наблюдения. То есть при советской власти за ледником хоть как-то следили. Вроде бы даже пушками расстреливали козырьки ледников, если они приходили в движение или начинали опасно нависать.
       Сто лет назад, в 1902 году, этот самый ледник Колка уже сходил. Тогда погибли 34 человека. Потом, в 1969 году, опять сошел… Но на сей раз обошлось без жертв. Говорят, в 1969-м сюда приезжали зарубежные ученые. Они предложили срезать ледник, предупреждали, что он вновь сойдет, и сильно… Но никто их предостережениям не внял. Оставили все как есть.
       А в августе прошлого года, вспоминают очевидцы, ледник пришел в активность, начал бродить, как тесто. А еще раньше, в июле, как будто два толчка было, верхние ледники стали падать, и падали два месяца, и превысили критическую массу…
       В начале сентября прошлого года на леднике были альпинисты. И встретили там местного жителя. Он сказал, что с ледником творится что-то неладное. И еще сказал: «Ребята, уходите отсюда немедленно». Альпинисты ушли 15 сентября. А 20-го сошел ледник.
       
       А вот и палаточный лагерь. С символическим названием «Надежда».
       Нас встречает Костя Джерапов («Новая газета» не раз писала о нем: см. № 45, 49, 69 с.г.). Он в Кармадоне за главного.
       Костя — строен, подтянут. Борода, ослепительная улыбка, черная куртка. И — идеально вычищенные высокие ботинки. (Валя Бодрова рассказывает: «Костя очень следит за собой. Он всегда невероятно аккуратен. В его палатке — немыслимая чистота. А особенно меня потрясает Костина обувь. Он начищает ее до блеска. И прежде чем спуститься с горы вниз, туда, где идут работы, — это каких-то 1,5 км, но там, внизу, конечно, грязь, пыль, — Костя обязательно сначала начистит свои ботинки, а потом садится в машину, едет вниз, чтобы тут же сразу переодеться в водолазный костюм и опуститься на глубину 72 м. Ну что, казалось бы, за разница, какую именно обувь ты снимаешь перед тем, как влезть в водолазный костюм… Но Костя — человек формы. Той, что держит все».)
       Почти все приехавшие Костю хорошо знают. Любят, обожают и зовут Котом.
       «Сегодня — обычный рабочий день, — говорит Костя, — он лишь тем отличается, что нам больше людей надо накормить. А в остальном все, как всегда. Работы продолжаются. Трактор гребет. Его надо соляркой, маслом обеспечивать».
       Я знаю, что один чиновник МЧС говорил о добровольцах в Кармадоне: «Я могу их выгнать с гор».
       Костя спокойно пожимает плечами: «А это не его горы. Он, между прочим, еще и экстремалами нас обозвал. Но я считаю, что назвать экстремалами мать, ищущую своего сына, или сестру, ищущую брата, или дочку, ищущую отца, — это как-то грязно очень…».
       Раньше здесь, на горе, было много родственников. Сначала человек пятьсот, потом четыреста, двести пятьдесят. Сейчас осталось двадцать. Всех остальных Костя попросил уехать.
       «Да, сегодня здесь и не надо больше народу. Двадцати человек вполне хватает. И два трактора работают. Один поддерживает дорогу, а другой регулярно сбрасывает лед в пропасть».
       И все-таки Костя считает, что если бы добровольцы работали не одни, а вместе с МЧС России, то управились бы недели за две. Но МЧС России посчитало любые работы на леднике бесперспективными, и людям здесь не было на кого надеяться, и они все делали сами. «Поэтому мы так мало успели за этот год, — удручается Костя. — Мы же — не специалисты, не буровики, и нам было очень сложно без знаний, без техники. Всему, однако, учились по ходу дела, и все осваивали, и друг за другом смотрим. Уверяю вас, что опасности здесь для нас не больше, чем когда мы дорогу переходим или дома сидим (тот же Спитак вспомните).
       Но странно: чем ближе мы к тоннелю, чем ближе к правде, тем больше нервничает МЧС России. Отчего так? Мы не боимся правды. Родственники ее не боятся. Хотя правда может оказаться любой. Например, мы пройдем тоннель до конца — и никого и ничего не обнаружим. Ну что ж, тогда скажем: мы сделали все, что должны были. А пока… Если есть хоть миллионная доля надежды — надо работать. Пусть это да, всего миллионная доля надежды, но мы за нее деремся. А правы мы или не мы — не в этом суть».
       Пока говорим и диктофон записывает шум ветра, а Костя придерживает страницы моего блокнота, то и дело подходят люди, здороваются с Костей, обнимаются. Некоторые из них — в куртках МЧС России.
       Я удивляюсь, а Костя мне терпеливо объясняет: «Структура состоит из подразделений. И — из людей. Вот как раз именно подразделение МЧС России — «Спасатель» — это ребята, которые всегда делали все, чтобы нам помочь. Они учили нас страховать друг друга, правильно вязать узлы на веревке, когда мы спускались вниз на глубину. Они говорили нам: здесь — опасно, а здесь — будьте еще осторожнее… Это люди, которые за нас очень переживают, понимаете? Когда их от нас забирали, у них в глазах слезы были, они так тяжело уезжали, там, за поворотом, внизу, их машины так гудели… И вот сегодня приехали. Как мы можем к ним относиться? Только хорошо — и никак иначе. Хотя то же МЧС, та же надпись, те же буквы… А люди — разные. Кто-то прилетел год назад на вертолете, сделал заключение: живых нет — и улетел. И — что? По этой бумажке всем ходить строем?».
       
       Мы стоим на горе. Напротив нас — скала, которую срезал ледник. Застывший черный лед сверху кажется пеплом. Внизу идут работы. Гудит трактор. Костя извиняется передо мной и спрашивает парня, который идет мимо: «Вова! Солярку привезли?». Он все организовывает, контролирует, проверяет. Но при этом трогательно внимателен к гостям. И галантен с женщинами.
       Лариса Царохова и Таисия Цирихова целый год на леднике. Мужчины ищут тоннель, а женщины готовят еду. У Ларисы пропали здесь муж, брат и племянница Альма, пяти лет. Альма — дочь Таисии. А муж Таисии пропал вместе с мужем Ларисы — они ехали из Владикавказа в кармадонское село к родителям. И попали ровно в те девять минут… Это их машину видели местные жители за несколько секунд до схода ледника входящей в тоннель. Именно в тот тоннель, который потом, после трагедии, пять месяцев сами искали родственники и добровольцы.
       И вот весь этот год Лариса и Таисия, и три сестры-красавицы и сноха Сикоевы, и Роза Галазова, и Фатима Салбиева, и другие женщины готовили в огромном котле на горе еду; бывали дни, когда — на пятьсот человек сразу. И им помогали и Лена Носик, и Лена Новикова, и Валя Сыромятникова (а ее муж Сергей — золотые руки — электричество в палаточный городок провел). Я еще расскажу об этих женщинах отдельно, подробно. А пока отмечу только, как высоко и покровительственно относятся к ним мужчины на леднике. Вроде бы ничего особенного, так — просто взгляд, одно-два слова… Возьмут Ларису или Таисию за руку, шепнут на ухо: «Не кисни…». И никогда не сядут первыми при женщинах или сразу встанут, уступив свое место. Представляете, год почти безнадежных поисков, черный, застывший, растрескавшийся лед, грязь, пыль, ежедневное погружение через трубу 72 м в тоннель, какая-то техника ломается, какой-то не хватает, какую-то забирают, а люди, которых собрал и сдружил Кармадон, так нежны и деликатны друг с другом...
       Костя, отвлекшись на минутку из-за солярки, еще раз извиняется передо мной и продолжает свой рассказ: «Знаете, я не могу вам назвать фамилии всех пятисот человек, которые помогали нам, и не хочу выделять кого-то, потому что все, все, ну абсолютно все что-то делали; да если кто-то только гвоздь здесь вбил — и то ему спасибо… А уж те, кто сутками подряд по 50 кг взрывчатки таскал на своем горбу по этой тоненькой — 25 см — горной обледенелой дорожке длиной в 1,5 км…
       Сейчас нам уже никакая помощь не нужна. Мы ничего не просим. Лишь бы не мешали…
       Но — клянусь! — если бы у меня было какое-то большое предприятие, я бы всех их забрал к себе. Потому что это самые надежные люди на свете. Вот висишь на веревке 72 м длиной, под тобой черная вода, что там наверху происходит, не знаешь, но — абсолютно спокоен. Потому что знаешь главное: там стоит тот-то или тот-то…».
       
       И тут Роза Галазова зовет в палатку: «Идите покушать…».
       Сын Розы, Хаджи, снимался у Сережи Бодрова в главной роли. Хаджи только что окончил Щукинское училище, и — первая роль в кино! и сразу — главная! и — у самого Бодрова!
       Роза тянет меня за руку: «Пойдемте, пойдемте… Не бойтесь — это не «два пирога». И объясняет: «По-осетински «два пирога» — это поминки. Вообще у нас на стол ставят три пирога, три — это солнце, земля и вода. А когда два — тогда без солнца… Но сегодня — не «два пирога».
       Я захожу в палатку…
       Однако тут прервусь.
       Не хочу комкать этот день. В нем были люди, ощущения, лица, слова, о которых нельзя лишь в общем виде, через запятую, приблизительно, пунктиром.
       Дни бывают худые и толстые. Этот был толстый. Со своей очень долгой протяженностью во времени. Со своей интонацией. Со своим глубоким звуком.
       Поэтому — до следующего номера, хорошо?
       

       Кармадонское ущелье
       Отдельная благодарность журналу «Кинопроцесс»
       за предоставленные материалы.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera