Сюжеты

ТОННЕЛЬ. ГОД СПУСТЯ

Этот материал вышел в № 72 от 29 Сентября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Здесь собрались те, кто верит. И кто не сломлен. Здесь не говорят «погибшие» — только «пропавшие» Продолжение. Начало см. № 71, а также № 45, 49, 69 с.г. Так вот: 20 сентября с.г., два часа дня. Кармадон, вершина горы, палаточный лагерь...


Здесь собрались те, кто верит. И кто не сломлен. Здесь не говорят «погибшие» — только «пропавшие»
       

   
       Продолжение. Начало см. № 71, а также № 45, 49, 69 с.г.
       
       Так вот: 20 сентября с.г., два часа дня. Кармадон, вершина горы, палаточный лагерь «Надежда».
       Разговариваю с Костей Джераповым, лидером добровольцев. А Роза Галазова тянет меня за руку: «Пойдемте покушать…» (Сын Розы — Хаджи — снимался у Сережи Бодрова в главной роли фильма «Связной».) «Не бойтесь, — уговаривает Роза. — Это не «два пирога». Я уже знаю, что «два пирога» по-осетински — поминки. Когда все хорошо, на стол ставятся три пирога (солнце, вода и земля), а когда поминки, солнце убирается.
       Захожу в палатку. Длинные столы заставлены едой. За столами — много людей. Родные и близкие пропавших. Приехали из Москвы, Питера, Владикавказа, осетинских селений.
       В палаточном лагере — «сухой закон». Но сегодня — ради гостей — маленькое послабление. Пьют по чуть-чуть. И обязательно — чокаясь. (За здоровье! За надежду!) Никто не плачет. Не говорят «погибшие» — только «пропавшие». Здесь те, кто верит.
       «Мы — язычники, — объясняет мне Тимур Бегизов. — И обычаи у нас — языческие». (У Тимура Бегизова под ледником осталась родная сестра Марина Газанова, актриса Владикавказского конного театра. Ребенка Марины воспитывают теперь родители Тимура. А Тимур весь год работает на леднике.)
       Первый тост — за Большого Бога. Большой Бог — это осетинский горный Бог. Второй тост — за Георгия. Святой Георгий — покровитель осетинского народа. Третий тост — за здоровье всех. А четвертый — за пороги родного дома.
       С прошлого сентября родным домом для многих людей, сидящих за этим столом, стал именно палаточный лагерь. Здесь они вместе — и осетины, и русские — отмечали как-то день святого Хетага. Да, осетины — язычники, а Хетаг принял христианство. И вот осетины молятся святому Георгию и благодарят его за то, что он защитил святого Хетага от преследований: совершил чудо — закрыл его горой. («Это наш очень хороший Бог. Он — покровитель путников. И мы сейчас — как путники. И наши родные под ледником — тоже путники».)
       
       За столом сидим недолго и нешумно. И разбредаемся кто куда по лагерю. Там, за палатками, продюсер Сергей Сельянов разговаривает с Костей Джераповым. А тут — Роза Галазова с Сергеем Бодровым-старшим. Здесь — Лена Гуревич и ее муж француз Паскаль. (Сын Лены — Даня Гуревич — оператор фильма «Связной». Говорят, оператор от Бога. Дане было три года, когда его родители эмигрировали во Францию. Но образование Даня захотел получить во ВГИКе. «Бумер» был его первый фильм. Сережа Бодров увидел «Бумер» и позвал Даню снимать «Связного».)
       С французом была такая смешная история. Он уже приезжал в Кармадон. И спускался с горы вниз, к тоннелю. И вот один рабочий, возжелав обратиться к нему со всей светской непринужденностью, на полном серьезе говорит: «Мадам Маскаль!». «Мсье Паскаль!» — тихо поправляет Валя Бодрова. Но рабочий не слышит и, раздухарившись, еще несколько раз называет Паскаля «мадам Маскаль».
       А сегодня Сослан Макиев обращается к Паскалю с длинным приветствием. На чистом французском языке. Паскаль растроган до слез.
       Сослан Макиев консультировал съемочную группу Сережи Бодрова. Привел его Тимофей Носик — директор картины «Связной». Как-то они столкнулись случайно в Москве, на улице. (Прежде были знакомы по ВГИКу.) Тимофей спросил: «Ты где? На какой картине? Бросай все — иди к нам!». И тут же представил ему свою девушку: «Моя невеста — Настя Кавуновская». Сослан был на свадьбе Тимы и Насти 9 августа прошлого года. А через полтора месяца, 20 сентября, после первого съемочного дня Сослан уехал с горы чуть позже других и только поэтому под ледник не попал… Весь год Сослан работает здесь, на горе.
       Вон Сослан с Настей Кавуновской общается.
       А это Настя показывает Вале Бодровой фотографию своей дочки Даши. Девочка родилась уже после того, как Тима пропал. Но имя для дочки они с Настей выбрали заранее. «Боже, как на Тиму похожа, — восклицает Валя, разглядывая фотографии. — И на Лену Носик, маму Тимы».
       
       Брожу по лагерю между палаток и думаю: мир делится на мужчин и женщин. И — точка. Все просто на самом деле.
       Вот — мужчины… Они год назад взяли лопаты и пошли на лед. Хотя на третий день после трагедии МЧС России объявило: живых нет и быть не может. Но двое или трое мужчин (из осетин) взяли лопаты…
       Лопаты лед не брали. Тогда стали доставать взрывчатку. За взрывчаткой обратились к командующему 58-й армией Валерию Васильевичу Герасимову. Он оказался настоящим мужчиной. И взрывчаткой помог, и солдатами, и снаряжением, и техникой.
       Конечно, год назад, когда в Кармадоне только-только сошел ледник Колка и пропали без вести 145 человек, все их родные (и мужчины, и женщины) надеялись, что в тоннеле есть кто-то живой. И легче было хоть что-то делать, чем не делать абсолютно ничего. Тем более что из родственников — никто! — не держал в руках официального заключения МЧС России. С просто родственниками большие начальники не общались и не разговаривали.
       Но не будем отвлекаться на начальников. И среди них есть такие, которые сначала мужчины, а потом уже начальники. Я к ним еще вернусь.
       
       Итак, мужчины с ледника не ушли. (Несмотря на бумажку МЧС.) И стали рыть лед.
       Рыли, взрывали; опять рыли, взрывали, опять рыли вручную. (Почти что без посторонней помощи разгребли двести тонн льда. Это двести тысяч килограммов, представляете?!.)
       Сами прорыли во льду колодец глубиной сорок два метра. Потом горизонтально пошли: сделали несколько коридоров длиной по восемьдесят метров.
       А внизу колодца — вода по пояс. И мужчины работали в ледяной, черной (очень мутной, сплошная взвесь песка) воде, во мгле, когда даже с фонарем ничего не видно, — круглосуточно, по три-четыре смены подряд, каждая смена — восемь часов, третья, например, — с трех ночи до одиннадцати утра.
       И всю эту работу — геодезистов, взрывников, бурильщиков, гидроакустиков, водолазов и прочих специалистов — мужчины оплачивали сами. Свои личные деньги отдавали Сергей Сельянов, Костя Джерапов, Саша Кавуновский, Володя Трифонов из Питера и т.д. (Я не от них знаю, а от других.)
       А если к начальникам вернуться… До недавнего времени зампредседателя правительства Северной Осетии был Сергей Токоев. Он сейчас Национальный банк Северной Осетии возглавляет и футбольный клуб «Спартак-Алания». Костя Джерапов мне о нем рассказывал: «Сережа — мой друг. Он верит в Бога. Верит в человека. И он максимально нам помогает. Через него получалось больше, чем могло. Если не получалось через официоз, получалось через деньги или через друзей. И Олег Хацаев помогал, и разные высокопоставленные республиканские чиновники, и начальник ГАИ…».
       Да, люди делятся только на мужчин и женщин. А на начальников и неначальников не делятся. И на русских и осетин не делятся.
       Теперь о женщинах.
       Пока мужчины работают на леднике, женщины ждут их на горе в палатках. Готовят еду в огромных котлах (бывали дни — на пятьсот человек), убирают, молятся.
       Лариса Царохова, Таисия Цирихова и Фатима Салбиева — почти в один голос: «Ждем мужчин с ледника, и вот они в час ночи заходят в палатку, и нам не надо слов, мы все по их лицам видим, какой был день — хороший или плохой…»
       Мужчины остаются на ночь в палатках, а женщины уходят в соседнее село или уезжают во Владикавказ, а рано утром возвращаются опять в лагерь.
       ...В конце зимы лагерь переболел. Температура у всех была за сорок.
       Каждую ночь к палаткам подходят шакалы, олени и волки.
       
       Три часа дня. Ветер стихает. А солнце все ярче и ярче.
       Пытаюсь передать заметку в номер. Со связью не ладится. Мобильные на горе не берут. А телефон, который здесь один, каждые пять секунд отключается.
       Мне помогает Володя Комаев. Он то и дело набирает редакционный номер, убегает, я начинаю диктовать, бац — шипение в трубке. Володя тут же обнаруживается, дает мне конфетку, налаживает связь и убегает.
       После очередной конфеты (машинально складываю в карман куртки) до меня доходит: «Володя! Это ж ты тут сладкоежка? Мне о тебе Валя Бодрова в Москве рассказывала. И я тебе конфеты привезла. Только не помню, кому отдала». «Ну что ж ты — не в руки, — огорчается Володя. — Теперь не найдешь. Тут уже все смешалось». За связь извиняется: «Знаешь, у нас был спутниковый телефон. Но дорого обходился. По 70 — 80 тысяч рублей в месяц платили. А этот — с соседними селами и с Владикавказом нормально, а с Москвой долго не получается».
       Расспрашиваю Володю, кто он, почему здесь… «Я — человек Кота. (Кости Джерапова. — З.Е.). Мы ищем здесь своего друга — Альберта Цагараева. Это наш с Котом общий друг. Ну да, я целый год здесь. Ну все делаю. Что надо, то и делаю. Да, в тоннель спускаюсь. Да, на глубину 72 метра… Сколько раз спускался? Да я не считал, сколько именно. Каждый день спускаюсь…»
       Володя очень молод. Совсем пацан. Чуть позже увидит в руках Кости Джерапова конфеты и закричит: «Отдай! Это Зоя мне привезла!». Костя даже опешит.
       А потом ко мне подходит собака. «Привет, Такси», — говорю я. Пес с достоинством кивает.
       Такси — отдельный герой Кармадона. Он здесь с первого дня. Каждый раз бежит за машиной с мужчинами, пока те едут к тоннелю. И всегда машину встречает. Весь год живет Такси в палаточном городке. Откуда взялся — никто не помнит.
       Валя Бодрова рассказывает: «И за мной Такси бежит, когда я спускаюсь к тоннелю. Проводит, убедится, что все в порядке, — и назад. А потом на обратной дороге в глаза заглядывает — как я?».
       А еще в лагере был ишак. Его Саша Карташов, брат-близнец Володи Карташова, художника «Связного», попросил у местных жителей. Ишак носил взрывчатку по горной тропе вместе с солдатами. Трудяга такой был. Но его волки как-то ночью задрали.
       
       Шесть часов вечера. Наша «Газель» уезжает из лагеря самой последней. Провожают Костя Джерапов, Александр Волокушин, Володя Комаев и другие. Они никогда не покидают гору.
       Быстро темнеет. Тимур Бегизов в машине просит Ларису Царохову и Таисию Цирихову: «Расскажите Зое о наших святых местах». Святых мест по дороге много. Прямо на каждом шагу. Вот проезжаем Город мертвых. Это хижины из камней. В средние века сюда со всей округи зачумленные люди сами приходили умирать. Чтобы не заражать других.
       По дороге останавливаемся. Небольшое село. Лариса и Таисия выходят.
       Подходит старик. Я впервые жалею, что не папарацци. Сейчас бы выхватить из сумки фотоаппарат и щелкать, и щелкать… Очень загорелое лицо. Глубокие морщины, которые ему очень идут. Горячие глаза. И такое смирение во всем облике. Не забитость, а именно смирение. Которое — как жест — ему неведомо, а как позиция — естественно.
       Старик говорит только по-осетински. Тимур переводит. Подходит женщина. Это жена старика. Она маленькая. И в глазах глубокая печаль. Угощают нас яблоками и абрикосами из своего сада. Очень вкусно.
       Когда мы отъезжаем, Лариса говорит: «Это мои родители. Мама очень сдала за этот год». (Муж Ларисы, ее брат, он же — муж Таисии и дочь Таисии, пятилетняя девочка Альма, ехали из Владикавказа как раз в это село, и как раз в то время, когда сошел ледник.)
       «Вы заметили, что Таисия еще в машине надела платок, прежде чем войти в дом свекра? — спрашивает меня, улыбаясь, Тимур. — Это у нас так принято. Дочь может и без платка, это ее дом, а невестка только в платке. И невестка всегда при свекре должна молчать, ни слова не имеет права произнести». (Когда в Москве расскажу об этом своим друзьям, они восхищенно заахают: «Какие замечательные осетинские обычаи!».)
       Лариса и Таисия показывают мне фотографии своих родных, пропавших на леднике. Муж, брат, изумительная девочка Альма… В машине уже темно, и водитель Марат, слыша наш разговор, деликатно включает свет. (У Сережи Бодрова на съемках был водитель — Виталий Гурциев. Он тоже остался там, подо льдом. А Марат — его брат. Валя Бодрова рассказывала, что ее и Лену Носик из Владикавказа в Кармадон по два раза в день много месяцев подряд возил Марат. Без суббот, воскресений, каждый день — туда и обратно, через два перевала, по обледенелой дороге…)
       Лариса — после паузы: «Наверное, если бы не группа Бодрова, нашу историю вообще замяли бы. Но мы тоже люди. И там, подо льдом, мои родные. У меня теперь как будто обе руки отрезаны. Представляете, опора обеих семей рухнула: и мой муж пропал, и Таисии… Я, да, на леднике с раннего утра до позднего вечера. А дома три дочки ждут. Они умницы, самостоятельные. Старшая в университете учится, на втором курсе, средняя — в 10-м классе, а младшая — семиклассница. Сами готовят. Я приезжаю уже ночью, они — сразу: «Мама! Кушать будешь?», а у меня нет сил, я только чаю попью и спать, а утром — чуть свет — на ледник… Знаете, я весь этот год на работу не хожу. А меня не уволили. Терпят, сочувствуют, даже деньги платят. Я в конце месяца приду, что-то поделаю — и опять на гору… Я в бухгалтерии работаю. В колхозе». («У нас еще колхозы остались», — улыбается Тимур.)
       Фатима Салбиева тоже показывает мне фотографии. (Марат опять включает свет.) Фатима — сестра Виталия Салбиева и тетя Заурека Цирихова, рабочих съемочной группы. Зауреку — 18 лет, Виталию — 28. Племянника Фатима воспитывала сама, с трех лет. Ее сестра умерла молодой, тридцать только исполнилось. Заурек был Фатиме как сын. Он учился в университете, на третьем курсе факультета экологии. Радости Заурека не было предела, когда его взяли в группу Бодрова…
       Я рассматриваю фотографии, которые дала мне Фатима. Вот — красавец-брат, вот — красавец-племянник… (Мне начинает казаться, что в Северной Осетии все люди или красивые, или очень красивые.) А вот сама Фатима на берегу моря, смеющаяся, в открытом платье. Просто топ-модель какая-то. (Между прочим, Фатима работает в представительстве Интерпола, отлично знает английский и вообще человек со званием и с какими-то серьезными погонами.)
       «Это я в прошлой жизни, — говорит о фотографии Фатима. — Год назад. А теперь, видите, поседела». «Мы за этот год такими старыми стали», — добавляет Лариса. Не жалуется, а как бы констатирует факт. «Вы и сегодня все очень красивые», — говорю я. И, видит Бог, я искренна — как никогда.
       
       Подъезжаем к Владикавказу. Уже почти восемь вечера. Лариса — тихим голосом: «В 1995 году моей младшей доченьке Фатиме было четыре года. И тогда случился у нас теракт в детсаду, помните? Так вот моя Фатима очень пострадала. От гранаты террориста у нее руку разорвало и ногу. Несколько операций с тех пор перенесла. Руку удалось выправить, а на ногу еще хромает. Мне Кот, то есть Костя Джерапов, очень помогает, и его друг Сергей Токоев, и Саша Кавуновский, небесный человек, — он столько сделал для Кармадона, для людей здесь… Мы так близки все тут друг другу стали. Хотя до этого несчастья даже знакомы не были».
       Ну вот и гостиница. Через пару минут будет 20.10. Ровно год назад в это время сошел ледник Колка.
       Прощаемся. Обнимаемся, целуемся. У меня ощущение, что я всех пассажиров этой «Газели» знаю давно. Это радостно-родные мне люди.
       
       20 часов 10 минут. За окном гостиничного номера совсем ночь. Вспоминаю слова, которые сказал мне при прощании на горе, в Кармадоне, Костя Джерапов: «На границе Грузии и Северной Осетии есть ледник Девдорак. Он — в опасном состоянии. И если пойдет — то на Северную Осетию, на Россию. И что будем делать? Понимаете, есть опасность. А о ней опять молчат. А нужно предупреждать людей, закрывать дороги. Там, на границе с Грузией, всегда большое скопление машин… И если все рванет в один какой-то день… Будет еще бо€льшая беда, чем сейчас. И сегодня уже что-то надо делать. А то завтра, когда будет поздно, такие же пацаны, как мы, начнут лазить по горам….
       Надо громко предупреждать людей об опасности. Ледник, конечно, никто остановить не может. Но предупреждать надо.
       С ледником Колка тоже никакой внезапности не было. Критическая масса накапливалась, накапливалась — и пошла…»
       
       Уже в Москве открываю книжку «Ледяная корона Кавказа». 1999 год издания. Читаю: «…Девдоракский ледник (площадь 5,5 кв. км, наибольшая длина — 7,7 км) …виден почти весь: от верхних водопадов до конца языка… оживал в 1776, 1779, 1785, 1808, 1817, 1832, 1967-м годах… относительная стабилизация — временна… новая ледниковая катастрофа возможна…»
       
       Оттоль сорвался раз обвал.
       С тяжелым грохотом упал
       И всю теснину между скал загородил,
       И Терека могучий вал остановил.
     
       Это написал Пушкин. О Девдоракском леднике.
       

       Кармадонское ущелье — Москва
       Огромная благодарность журналу «Кинопроцесс»
       за предоставленные материалы.

       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera