Сюжеты

ПЯТАЯ СТЕПЕНЬ РИСКА

Этот материал вышел в № 74 от 06 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Дрягин Виталий Геннадиевич, хирург-ортопед, заведующий отделением травматологии Челябинской городской больницы № 3 Анкета Последний фильм, который смотрел в кинотеатре: Это было сто лет назад, не помню. Наверное, что-то доперестроечное....


Дрягин Виталий Геннадиевич, хирург-ортопед, заведующий отделением травматологии Челябинской городской больницы № 3
       

     
       Анкета
       Последний фильм, который смотрел в кинотеатре: Это было сто лет назад, не помню. Наверное, что-то доперестроечное.
       Последнее крупное приобретение: Это вопрос к жене, к жене!
       Ваша мечта: Чтобы врачам (всем-всем!) платили достойную зарплату. Чтобы финансирование медицины было не сиротское, а достаточное для того, чтобы людей лечить как следует, как хочется.
       На что больше всего уходит денег в вашей семье: На сына Мишку — чтобы он был умным и счастливым.
       Любимый вид отдыха: Вы знаете, какие у нас в Челябинской области озера? Ну вот! А еще люблю ездить в Москву, общаться с коллегами и друзьями, быть гостем.
       
       6.30. Взмах левой, взмах правой рукой — оп-ля! Ноги с кровати — точно в тапочки! Потянулись, присели, встали — вот и новый день настал. Так много надо бы успеть — стало быть, жизнь продолжается.
       
       7.00. «Нет, дорогая, я не завтракаю, ты же знаешь. А вот сверток с твоими чудными блинчиками конечно же возьму, вчера они были очень хороши. Ну и что, что я почти спал, все равно распробовал, а мои-то в ординаторской от одного запаха обомлеют. Кстати, не пора Мишке вставать? Я побежал».
       
       7.15. Надо же, моя «ласточка» даже не запотела, хотя ночи уже холодные, и завелась сразу. Город у нас работящий, все спешат, и с моей лесной окраины в центр рвется целое стадо разномастных авто. В основном ободранные, побитые —. провинция узнается сразу по состоянию именно легковушек.
       
       7.30. Наше травматологическое отделение — отнюдь не провинция! Десять лет мы его создавали на базе бывшей больницы скорой помощи, и принцип был один: все лучшее — сюда. А лучшее — это, к сожалению, не значит российское. В области ортопедии мы отстали лет так на двадцать, хотя люди у нас замечательные, талантливые, но система… Все это так называемое медицинское страхование — сплошной мыльный пузырь, не хватает даже на хлеб, я уж не говорю — на что-то другое. Больные за все платят сами. Какая там бесплатная медицина!
       В туалете унитаз потек. Унитазы — это мое горе, трачу на них «кровь сердца и сок нервов» в свободное от основной работы время. Кажется, это единственные в моем отделении продукты отечественной промышленности. Все остальное, особенно специальные инструменты, импортное. Патриоты говорят, что у нас тоже могут делать не хуже. Могут! Но штучно.
       Космический корабль, например. Но чуть только начинают что-то выпускать серийно — все, нет качества. Вот мы в ортопедии много лет пользовались технологиями доморощенными и только удивлялись, почему так высоки проценты осложнений. Я и сам сколько операций сделал, про которые сейчас знаю, что так делать было нельзя! А в 1992 году познакомился со швейцарскими технологиями, увидел, насколько у них качественная обработка всех деталей и инструментов, и при этом абсолютно индивидуальный подход. А человеческий организм, суставы — они что, серийные?
       
       8.30. Сегодня типичная плановая операция по эндопротезированию. Мои помощники — уже в операционной, готовят больную. Ей на днях исполнилось пятьдесят, самое время начинать новую жизнь. Кстати, приехала ко мне из другого, более «крутого», чем наш, города. Значит, «слух обо мне пошел по всей Руси…».
       «Наши люди» — они вообще сами находят друг друга, перезваниваются, делятся, так сказать, анамнезом, оценивают нас, врачей. Тут никакой рекламы не надо.
       Итак, больная В. — успешная, как сейчас говорят, бизнес-леди, стойкая женщина, в одиночку (муж погиб) подняла сына. Тазобедренный сустав доведен до крайности, хрящ истончен — и суставные поверхности трутся друг о друга, как две наждачные бумажки. Боль при любом движении адская! А в Москве ей, между прочим, месяц назад сказали: рано приехали, вам можно еще лет десять потерпеть. Эх, коллега! На снимках ведь прекрасно видно, что «терпеть» пациентке осталось совсем немного: скоро ей пришлось бы слечь навсегда. Навсегда, понимаете? Наверное, вас просто обувь ее не впечатлила. Есть такая примета у современных эскулапов: посмотреть на обувь пациента и определить уровень его достатка. А вы разве не знали?
       
       9.15. В операционной все на своих местах. Во время операции, будь она хоть сто раз деланная, абсолютно все подчинено схеме — никаких отступлений, никакого, так сказать, творчества и риска. Только согласие и слаженность. Десять лет мы каждый день делаем одно и то же, одно и то же: один обезболивает, второй разрезает, третий держит, четвертый подает… Инструменты у нас, как у плотников или слесарей: пневмопила, молоток, щипцы… Ни эмоций, ни права на передышку, ни малейших колебаний быть ни у кого не должно. Хирургия — это ремесло, и если хирург не оперирует каждый день, то, будь у него сколько угодно медалей и званий, он не хирург. Если не ходит каждый день в операционную и не потеет под маской — не хирург.
       
       10.15. А она молодец, пытается еще и шутить, с деревянным-то языком! Мы на время операции не вырубаем людей полностью, а только местная анестезия, и все время отвлекаем разговорами. Вот Сергей Иванович, анестезиолог, на это мастер. И сестрички у нас аккуратные, жалостливые, мы их специально отбираем. У стола людей надо любить! Хотя если операция экстренная, то люди попадаются… э-э, как бы это сказать, всякие. Мы в нашем отделении едим самый тяжелый «хлеб» — экстренная помощь при травме. То есть если где-то режут, убивают, стреляют, что-то падает, взрывается, автокатастрофы там или бытовые травмы — это к нам. Таких больных у нас около девяноста процентов. А плановых, как вот эта В., — около десяти.
       Или еще есть контингент, я их называю «бабульки», у которых на почве остеопороза и вообще старости случаются повреждения шейки бедра. В травмопунктах им говорят: помочь не можем, пусть родственники забирают, сколько будут ухаживать — столько вы и проживете. Проживут, но ходить не будут уже никогда! В год мы бесплатно делаем по городу примерно 30 таких вот «шеек», и они снова ходят.
       
       12.40. Ну вот и все, милая. Что завозилась — больно? Говорит, потерпит. Зачем терпеть, терпение тебе еще пригодится! Масочку на лицо — и все. Сейчас ее откатят в реанимацию на сутки, будут пылинки сдувать. Мы отвечаем за весь период после операции, вплоть до того момента, пока человек не восстановится после тяжелейшей травмы.
       Эндопротезирование — это ведь очень травматичная операция. Затрагивается большой объем мышц, крови, сухожилий. Все хирургические операции имеют шесть степеней риска, так вот эта — примерно пятая. Решаются на такую операцию далеко не все. Кажется, что легче перетерпеть ежедневную боль, чем добровольно перенести страх перед операцией. Да, эта операция, как мы говорим, не по жизненным показаниям — с полуразрушенным суставом можно жить, все дело в том, как жить. Это операция качества жизни. Ничего, будет еще моя В. танцевать на каблуках на какой-нибудь, как ее — презентации!
       
       13.00. После операции я обычно сначала возбуждаюсь, а потом вдруг минут на 10—15 все как бы обесценивается, хочется шлепнуться на диван и спать, спать, спать!
       Куда там спать! Возле кабинета — целая очередь, телефон разрывается, всем от меня чего-то надо. Вот девчушка из бухгалтерии: почему-то я должен дать разрешение взять истории болезни вчерашних американцев, чтобы сделать какие-то выписки и расчеты… Нет у меня никаких историй! Все, что заслуживает внимания, я лично заношу в свой компьютер, в архив.
       Эти американцы в соседней области строят завод по переработке химических отходов, ну, и случилась у них автоавария с ушибами и порезами. Их к нам зачем-то привезли, а потом на санитарном самолете — в Москву. А тут ничего такого, я и думать забыл. Нет у меня этих историй, девушка! Почему именно мое распоряжение? Иначе вас наругают? Ну что ж, пойдемте…
       
       14.00. Заодно прошелся по палатам — все спокойно. Почти все лежачие пообедали. Молодцы у нас ребята! Как говорил мой отец Геннадий Васильевич, оперировать можно научить и обезьяну, главное — выходить больного, установить нормальный контакт с больными и их родственниками. Можно ведь и словом вылечить, честно! Психотерапевты называют это «плацебо-эффект», когда больной настолько уверен в своем докторе, что процесс выздоровления ускоряется.
       
       15.00. Пока я тут отвечал на звонки и ходил по палатам, в ординаторской уже накрыли стол, зовут. Обед у нас — это святое. Во-первых, пища духовная, как там говорят, — роскошь человеческого общения? А во-вторых, хоть это и пища телесная, имеет она и какой-то высший смысл, ибо приносим мы все из дома или сами готовим что-то здесь. Поэтому «пахнет» домашним уютом, которого нам так не хватает в течение рабочего дня. Девочки наши вон и салфетки свежие веером разложили, и салатик какой-то особенный сварганили. Эти люди — моя вторая семья, в которой я проживаю больше времени, чем в первой.
       
       15.20. До торта дело не дошло — зовут к телефону. У больного из Екатеринбурга после корригирующей операции и кратковременного эффекта снова боль. Конечно, ему надо было еще года два назад обратиться за помощью к нам, мы бы применили пластины с угловой стабильностью, швейцарские, а не российские и не белорусские, и человек был бы здоров. А так — придется повозиться.
       
       16.00. Все, рабочий день закончен. Можно почитать книгу, до которой давно мечтаю добраться, — «Surgery of Foot and Ankle Seventh Edition». Подарок московского друга, Владимира Александровича Фокина, который как-то прислал мне из Швейцарии знаменитый шоколад «для души» и вот эту специальную книжищу — «для ума». Надо сосредоточиться, перевести страниц десять-двадцать — пригодится для будущего доклада в Давосе, на симпозиуме Международной ассоциации остеосинтеза.
       
       16.30. Размечтался!.. Дверь открывается после робкого, почтительного постукивания — так и есть. Бывшая пациентка, да не одна, а с молодым человеком, с цветами, с ритуальной бутылкой коньяка, который я не пью. Помню! Верочка, красавица, умница, деформирующий двусторонний коксартроз, до 17 лет не могла ходить. Была попытка суицида. Ну что вы, зачем это? Я просто рад вас видеть здоровой... И вам спасибо, всего хорошего, до свидания.
       А ведь «свидание» действительно может состояться. Ревизионное протезирование — это моя цель на ближайшие годы. В год мы ставим по 120—130 протезов, значит, лет через десять пойдут и ревизионные эндопротезы… А ведь это не пуговицу заменить… Надо учиться, надо искать новых спонсоров и партнеров, заключать новые договора, думать, как все организовать…
       
       18.00. Пройду еще раз по отделению. Что там делают мои травмированные трудящиеся? Наташа звонила, домой зовет, с сыном пора пообщаться насчет его лицейских проблем. Стыдно признаться, но я в этих проблемах ни бум-бум. Вот мой отец в свое время не испытывал никаких затруднений со мной — я шел прямехонько по их с мамой медицинской тропе, знал, что со мной будет через пять лет, через десять. А нынче никто не знает, что с ним будет через день, не то что через десять лет.
       
       20.00. Вот он, мой диван! Телевизор? Что там может быть интересного про суставы? Да-да, Наташ, сейчас поговорим, я только немного вздремну. Разбуди меня через 15 минут, хорошо?
       
       23.00. Что мне пишет мой коллега из Самары по поводу новых зарубежных методик протезирования? Где-то здесь лежало письмо. Надо с этим разобраться, завтра —сложная операция. Да, пожалуйста, не приставайте ко мне и не мешайте. Я работаю.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera