Сюжеты

СЕРГЕЙ МАКОВЕЦКИЙ: НА СЦЕНЕ ОТ МОРОЗА ПО КОЖЕ СТАНОВИТСЯ ТЕПЛО

Этот материал вышел в № 74 от 06 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

НА СЦЕНЕ ОТ МОРОЗА ПО КОЖЕ СТАНОВИТСЯ ТЕПЛО Зритель откликается? Значит, я еще живой! — Меняют ли сыгранные роли самого актера? — Мне кажется, что я кардинально не изменился — я такой же открытый человек, как и был. И в какой-то момент...


НА СЦЕНЕ ОТ МОРОЗА ПО КОЖЕ СТАНОВИТСЯ ТЕПЛО
Зритель откликается? Значит, я еще живой!
       

    
       — Меняют ли сыгранные роли самого актера?
       — Мне кажется, что я кардинально не изменился — я такой же открытый человек, как и был. И в какой-то момент даже придумал сравнение: можно легко стать такой потертой денежной купюрой, что даже не поймешь, какого она достоинства. Но с другой стороны, образ жизни, наверное, все-таки меняет — и отношение к миру, и отношение к жизни, и ощущение самого себя. Жизнь — роли. Тот класс ролей, которые мне посчастливилось сыграть, те режиссеры, с которыми встретился. И не может же пройти так просто общение с Кирой Муратовой, Абдрашитовым, Балабановым, Прошкиным, Хотиненко, Гинкасом…
       — Сергей Васильевич, вот есть «начитанность», «насмотренность». А есть ли — «наигранность»?
       — Я думаю, наша работа опасна одним — нервным срывом. Нервные окончания, которыми работаешь, устают. Есть такое понятие — «усталость металла». Что же говорить о человеке? Наигранность — не скажу, что она притупляет восприятие, но иногда уже непросто реагировать.
       — Реагировать на роли или на жизнь?
       — На жизнь. Не так давно я был в одном специальном санатории, где чуть-чуть почистил организм. И как ни странно, я перестал обращать внимание на шум и стал относиться к окружающему спокойно. Но главное — мне сразу же захотелось работать, вернулось творческое самочувствие. С утра вдруг появилась такая яркая фантазия, и я подумал: как же хорошо, когда есть желание работать. Доктор мне все объяснил: это взаимосвязь органов и нервов.
       — Какой же орган (или его состояние) влияет на актера более всего?
       — Все равно — душа. Когда болит душа, это же не голова болит и не сердце даже. И она где-то есть, и, может быть, хорошо, что ее никто не видел. И когда душа откликается и ты не безразличен — значит, ты живой человек. В среде зрелого поколения, даже старшего, очень много живых и даже молодых людей. Откуда у них, прошедших войну и очень много чего другого, эта восторженная романтика?
       Я смотрю на Михаила Александровича Ульянова — и по-хорошему завидую. Я смотрю на Зельдина — и восхищаюсь его отношением к жизни. Гениальный же анекдот есть: «Идут двое по кладбищу и читают надписи на надгробиях: «Год рождения — 30-й, год смерти — 90-й. Прожил 3 года». Дальше тоже какие-то даты, между ними десятилетия — прожил полтора года. «Это столько человек прожил по-настоящему, был счастлив, что-то полезное сделал — в общем, у кого сколько», — говорит один. И другой загрустил: «Обо мне можно написать: родился мертвым».
       — А вы сколько прожили, Сергей Васильевич?
       — Я не считал. Не наша это арифметика. Не мы занимаемся этой бухгалтерией. Я только стараюсь правильно сохранить ощущения и доброе отношение. Тогда, вероятно, и жизнь не полезет на лицо.
       — Как это — «жизнь лезет на лицо»?
       — Вы никогда не замечали, как красивые в молодости позднее становятся другими и очень некрасивыми? Мне симпатична мысль, что в молодости мы имеем то лицо, которое дадено нам от природы, а в старости — которое заслужили. И видишь часто уже «стариков», которые еще ничего не сыграли, а раздражение, злость и зависть распирают. И так сам человек себя сжигает. Может быть, тогда и происходит преждевременная смерть — души в первую очередь.
       — Актерская профессия — публичная…
       — Момент творчества абсолютно закрыт от всех. Когда актер начинает говорить о создании образа, как он это делает, я удивляюсь. Как можно словами это объяснить? Вероятно, даже можно найти слова, но это будет неправда. Не полная правда.
       Что касается публичности, то ты же все равно не в безвоздушном пространстве, а среди людей. Люди смотрят, наблюдают за тобой, хотят знать, какой ты, что ты любишь и кого ты любишь.
       — И им нужно обо всем этом рассказывать?
       — Нужно рассказать то, что хочешь рассказать. Удивляюсь мнению многих журналистов, что публике неинтересно знать о процессе создания спектакля, а интересно прочесть про конфуз, который произошел во время репетиции, или какую-то закулисную сцену.
       — Я понимаю, что у зрелого актера многое идет от опыта. Но как актер может прожить жизнь героя, которым он никогда не был и не имел даже приблизительного опыта, например жизнь убийцы?
       — Я столько насмотрелся криминальной хроники по телевизору, что у меня даже в мыслях нет — убийцу понимать. А чтобы играть... Можно, конечно, заглянуть куда-то в подсознание. И это не совсем безобидная вещь. У каждого человека столько всего внутри напрятано, что и кого он увидит... Как ни странно, конкретное знание меня останавливает. Я сижу с этим знанием на месте. Как говаривали в старину: ты покажи мне кончик ножки… И именно этот рисунок будет самым прекрасным. На самом деле, если мы говорим о нашей профессии, воображение намного богаче знания.
       Так мы работали с Кирой Муратовой в «Трех историях», поскольку ни она, ни я не представляли себе человека, который зарезал свою соседку и привез ее сжигать. Мы не знали, не видели этого и, боже упаси, не чувствовали, какие у него реакции — физические, психоэмоциональные. Как он двигается, какие у него руки, какие глаза у этого человека. Значит, мы могли только предполагать, а предположение часто рисует не одну эмоцию, а дальше уже на монтажном столе можно менять резкость интонаций. И надо понимать, что это же не скрытая камера. Мы говорим о кино, которое снимается на пленку и претендует быть искусством.
       — С кем из ваших персонажей вам было комфортнее?
       — Скажу, со всеми, — не поверите. Но это так. Если персонаж вызывает раздражение или нет на него реакции — я не встречаюсь с ним, отказываюсь, не участвую. Я не могу сказать, с кем мне было комфортнее, но кто-то легче создавался, а с кем-то был долгий поиск. Самое сложное для меня на сцене — произнести первое слово, я всегда этого боюсь.
       Первый выход на сцену сродни первому шагу на минное поле. Дальше ты уже видишь, где растяжки, а где муляжи. Но по первому звуку все узнаешь.
       — В какой момент и после какой работы вы поняли, что состоялись как актер?
       — Я сам? После царевича Алексея (постановка Петра Фоменко «Государь ты наш, батюшка…» в Театре Вахтангова), хотя и до этого понимал, что что-то умею. Но царевич Алексей — до сих пор моя открытая рана. Он, к несчастью, очень мало прожил в театре — попал в то время (1991—1992 гг.), когда публика вообще отошла от театра и бросилась в коммерцию. Для меня этот спектакль был восторгом, я ожидал премьеру. Если есть моменты перевоплощения, то, наверное, это тот случай. Когда я был и рядом с персонажем, и в нем.
       Это был тот случай, когда мой сын Дениска меня не узнал. После спектакля я пришел — у него на глазах были слезки. Он видел меня, но и «не меня» он тоже видел. И маленького, и сильного, и мерзкого, и слабого, и великого. Я любил этот спектакль от начала до конца.
       Бывает, знаете: когда что-то вспоминаешь — вдруг становится тепло и в то же время мороз по коже. Вообще мороз по коже — значит, это органично и очень дорого организму. Это — родное. Вот это была роль!
       — На ваш собственный взгляд — вы больше актер кино или театра?
       — Везде замечательно. В кино ничего нельзя исправить, а в театре можно каждый раз. Если ты думаешь о персонаже, то любая фантазия пробуется. В кино же ты более зависим. Потому что кино — дело режиссера, и именно он садится за монтажный стол. Если вы не договорились, значит, твоя роль порезана.
       В театре можно обмануть. И когда режиссер напоминает, что просил этого не делать, отвечаешь: да что вы, да простите-извините, а что-то было, да? И потом опять за свое. Не крикнет же он в середине спектакля: стоп, занавес! Но это не значит, что именно так я и поступаю.
       Я, честно говоря, не люблю, когда от спектакля к спектаклю актер в угоду своей школе и своему умению начинает ломать режиссерский рисунок. В данном случае я говорю не о ломке этого рисунка, а лишь о развитии собственной роли. Если ты чувствуешь, что в этом фрагменте, явлении вы с режиссером не сумели договориться, только в данном случае можно позволить себе эгоизм. И убедиться, был ты прав или не прав.
       Но сцена позволяет (играешь один год, второй, третий — и уже все знаешь наизусть): когда вдруг приходит неожиданная интонация, которой почему-то не было на премьере, ее попробовать. Кино не позволяет взрослеть с ролью. Там только со временем возвращаешься к себе прежнему.
       — Сергей Васильевич, сколько стоит сегодня такой актер, как вы?
       — Это неплохие деньги. Но коммерческие секреты мы не имеем права раскрывать. Скажем так — нормальные деньги, это будет правильней. Но, конечно, это не столько, сколько должны получать хорошие актеры за свой труд.
       — А что на них вы можете себе позволить?
       — На них я не могу себе позволить подойти к дому, в котором хотел бы жить, и попросить перевязать праздничной ленточкой понравившуюся квартиру. Только на ленточку, наверное, и хватит.
       Но я могу себе позволить просто ради удовольствия путешествовать и посещать красивые места. Могу позволить себе делать подарки своим близким. Я совсем не прибедняюсь и не люблю, когда актеры прибедняются. (Хотя прекрасно понимаю, как сегодня существуют мои старшие товарищи, которые когда-то были звездами.)
       И даже если мы не очень богаты, у нас есть то, о чем многие и мечтать не могут, — возможность творчества. У меня вызывают уважение те, кто улыбается. У них всегда будет аншлаг.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera