Сюжеты

СВИНЬЯ И ПРИНТЕР

Этот материал вышел в № 75 от 09 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Репортаж о жизни деревенских школ на самом севере Новосибирской области. Туда уже никто не доезжает – Приезжайте когда хотите. Вы доедете до любого места в Кыштовке. Это говорю я, Липатов. Ваш ученик. Вы у нас на истфаке читали психологию....


Репортаж о жизни деревенских школ на самом севере Новосибирской области. Туда уже никто не доезжает
       

   
       – Приезжайте когда хотите. Вы доедете до любого места в Кыштовке. Это говорю я, Липатов. Ваш ученик. Вы у нас на истфаке читали психологию. Помните, Тарковский, «Зеркало», «Солярис», Сокуров, «Голос одинокого человека».
       Он помнил все: как шло обсуждение «Соляриса» в присутствии кагэбэшников, как слетели с работы те, кто устроил нам встречу с Сокуровым в начале семидесятых годов. Помнил мои дурацкие дидактические приемы, которыми я пыталась взять аудиторию.
       Александр Николаевич Липатов одиннадцать лет руководит народным образованием в Кыштовке. Какая удача!
       Итак, я еду к своим ученикам.
       
       Кыштовка — Сергеевка
       …В глухое раннее утро я барабаню в дверь администрации. Выходит парень с палкой. На нее закидывалась дверь. Он проводил меня до гостиницы, проворчав на прощание: «Да кто вас здесь тронет. Кому вы нужны? Это Кыштовка, а не Москва».
       Так началось глухое противостояние провинции и столицы, которое будет сопровождать весь мой путь. Оно есть всегда. Не важно, озвучено оно или нет.
       
       * * *
       Когда-то в Сергеевке был колхоз имени Чкалова. Приближался к миллиону. Сегодня в деревне одни руины. Типичная для России картина: разрушенные фермы корячатся остатками мощных каркасов, обнажая то кафель, то висящую на длинном шнуре лампочку, давно лопнувшую. Иногда почудится рев скота, который резали почем зря, услышится скрежет железа порушенного парка машин.
       Вот бы устроить выставку достижений первого десятилетия пореформенной деревни. Сергеевка не оказалась бы первой. Она просто была бы одной из тысяч деревень.
       Я здесь все никак не могла понять, почему многие дети идут в школу не с сумками, ранцами, а с полиэтиленовыми пакетами. Объяснили: нет денег.
       А теперь внимание! Учебники для первого класса:
       Математика — 150 рублей.
       Две рабочие тетради по математике — 50 руб.
       Азбука — 85 руб.
       Прописи — 50 руб.
       «Мир вокруг нас» — 95 руб.
       Две рабочие тетради — 90 руб.
       Посчитали?
       По закону можно давать малоимущим учебники бесплатно. Но в Сергеевке малоимущие — все.
       Как живут люди в Сергеевке? Здесь, как в других деревнях, одна валюта — свинья. Счет идет на выращенных в личном подворье свиней.
       — Люда, сколько стоит твой костюм?
       — Половина чухаря.
       То бишь полсвиньи.
       Вам точно скажут, сколько свиней стоит отправить ребенка в школу. Не дай бог, если ребенок выучился да подался на учебу в город. Это вся семья работает не разгибая спины. Как это делает Люда Кананова, учительскому классу которой позавидовала бы любая столичная школа. Почему не уехала? Ведь звали же ближе к железной дороге.
       — Они собрались все. Ученики, учителя, когда узнали, что уезжаю. Завыли. Я осталась. Не знаю, права ли. Может, надо было подумать прежде всего о своих детях?
       — О! Я знаю, что это за цепи — твои ученики, — молвила я.
       — «Кандалы, Лариса Дмитриевна», — репликой из «Бесприданницы» отвечает Люда.
       В самом деле кандалы.
       Каждая минута учительницы — на счету. Встает в четыре утра. До семи проверяет тетради, готовится к урокам, потом время забирает скотина. Вплоть до двенадцати ночи. За вычетом уроков в школе и короткого сна.
       Знаю, что поступаю дурно, но тяну Люду на Бакейку.
     
       Бакейка
       А чего потянуло меня на Бакейку? Это село за речкой Тарой. Семеро школьников каждое утро добираются до школы лодкой через речку. У директора школы Майи Александровны болит сердце каждый день за бакейковских детей. Про Майю Александровну надо бы отдельно писать. Я поверенная в ее поэтических делах. Она умудрилась весь материал по химии вогнать в стихотворные строки. Химия была моим любимым предметом в школе. И потому я с интересом слушаю зарифмованные формулы живой и неживой природы.
       Но сейчас речь о Бакейке.
       Так вот: был паром через реку Тару. Он приказал долго жить. Его чинить надо. Все идет по великому Салтыкову-Щедрину. Начальство Бакейки утверждает: паром с нашей стороны целый. Пусть сергеевцы чинят свой край. Сергеевское начальство считает, что у парома частей нет. Если чинить, надо это делать всем. Никто не чинит. Есть одна деталь — начальство на самом деле одно и для Бакейки, и для Сергеевки. Кто с кем спорит — неясно. Тара весной может разлиться до сергеевских огородов. Когда речка начинает замерзать, дети идут сначала по льду, а потом подтаскивают лодку. В школу приходят с мокрыми ногами, в мокрой одежде. И — не ровен час!
       Мне захотелось проделать путь бакейских школьников. Шли долго. Солнце жарило нещадно. Спуск к реке — золотой песок. Разулись и начали орать что есть мочи: «Коля! Коля!».
       Перевозчика не было. Через полчаса в бакейковских зарослях показалась стриженая голова подростка, и мы услышали спасительное: «Колька картошку копает». Значит, Колька придет. И вправду — через полчаса на высоком косогоре появился парень лет двадцати двух и начал медленно спускаться. Он все делал неторопко. Тихо гнал лодку к нашему берегу. Пригласил, Бакейку. В лодке случилась вода. Я завыла.
       — Ну текет… в корме текет, — сказал все так же спокойно Коля.
       — Как же ты детей перевозишь? Почему не починишь?
       — Мне не починить. Тут сваривать что-то надо. Я всем говорил. Никому ниче не надо.
       Сошли на берег. Я спросила, сколько лодочник получает за труды. Рублей триста, сказал Коля, и тут же добавил, как все деревенские это делают: «Но не рублями. Рублей-то нет. Зерном или чем другим. Ну кормом для скотины».
       Еще Коля работает конюхом. Зарплата — двести рублей. Тоже не рублями, надо полагать.
       У перевозчика — двое детей. На что жить?
       — Жить можно, — сказал Коля.
       Он уже накопал двадцать пять коробов картошки. В каждом коробе — сорок ведер. Вот и считайте: можно жить или пора помирать.
       Закурил «Приму». Мне тоже захотелось. Впервые в жизни я закурила. От Тары, от протекающей лодки и самого Кольки, который совсем не жаловался на жизнь, шел какой-то покой, хотя я точно знала, что за всем этим стоят труд от зари до зари и полная безнадега.
       — Коля, а кто это тебя позвал?
       — Да Санька… У него нынче мать померла. На Пасху шла из Сергеевки и захлебнулась в луже. Лужа-то не корыстная была. А вот поди ж ты. Ну выпимши она была, не сильно… Санек завсегда позовет, если людям нужно.
       — Коля, объясни мне, за что ты любишь Путина при такой жизни?
       — Он справедливый.
       — Это справедливо: вкалывать с утра до ночи и не получать ни копейки?
       Колька думал недолго. Факт соединения его жизни с президентской деятельностью основательно смутил лодочника. Не то что несправедливо это соединять. Просто глупо.
       — Но он же шевелится как-никак, — выдал лодочник.
       Мы шли полями, которые давным-давно заросли бурьяном. Вольно паслась сергеевская скотина. Только тут я поняла обиду многих деревенских. Учительница жаловалась:
       — За свинину в живом весе брать 19 рублей за килограмм. Это справедливо?
       Наша скотинешка не в загоне каком притулилась. Наша свинья вся вольная. У нее мясо нагуленное. Закупщики это не учитывают.
       Раньше приемщики мяса сами ездили по деревням. Теперь обогатели. Велят деревенским ехать в Кыштовку. Обдираловка видна невооруженным взглядом. Нынче закавыка вышла. Губернатор Толоконский объявил интервенцию на продовольственном рынке. Вбросил сколько-то миллионов на закупку мяса. Сорок рублей за килограмм свинины. Ни копейкой меньше.
       Слух дошел до каждого подворья. Правда, селянин еще не понял, что на каждый населенный пункт выпадет голов сорок. Не больше. И, может быть, именно ваша свинья опять уйдет в живом весе за 19 рублей килограмм. Но знак коммерсантам подан.
       Говорят, что кто-то из приемщиков мяса уже агитирует голосовать против Толоконского на выборах.
       Тот, кому удастся продать свинью за 40 рублей, проголосует за ныне действующего губернатора.
       — Знаш, девка, чо он им сказал? Ну нашим олигарикам энтим, которые мясо примают: «Власти ваши боле нету. Я цену назначаю». Неужели по 40 рубчиков продадим?
       Тетка Наташа гонит нетелей домой. Радость от деяния губернатора несколько снижается копкой картофеля.
       — Подумай головой своей, что на свете деется: картошка с однимя титьками народилася. Уродец уродцем. Свиньям подойдет. Ты не знаш, пошто она эдакая вышла?
       Этого не знает никто. Поговаривают, что это действие каких-то радиоактивных веществ, которые выделяют упавшие с неба детали. Слухи слухами, но если земля рождает урода, к чему бы это?
       — Ой, — запричитала Наталья. — Твои-то уточки у меня посдыхали. Знаю, ты мне их продала с хорошим сердцем, но им чего-то не пожилось. Конец им вырешился. Я тебе ничо не осталась должная за энтих порешенных уток?.. Хочешь, куренка дам? — обращается к учительнице.
       Куренка нам не надо. У нас самих кур полно.
       Наталья по какому-то случаю выпила. Все горести, которые обсказывает, делаются не такими страшными, какие они есть на самом деле.
       … Бакейковские школьники не выходят из моей головы. На следующий день в семь утра я отправляюсь к переправе. Ровно в восемь появляются на косогоре трое учеников. Я ору:
       — Коля, давай переправляй!
       — Нет, уж за однимя все, — доносится эхом решение лодочника.
       Семеро учеников становятся в лодку, тесно прижавшись друг к другу. Плывут к сергеевскому берегу. Сердце мое зашлось, когда я увидела картину переправы. А если ветер? Если волны? Мои причитания никто не воспринимает.
       Ученики проходят мимо залетной тетеньки, точно зная, что все останется по-прежнему.
       — Я же сказал вам: никто не шевелится, — это Коля.
       — А президент? — спохватываюсь я. Но Коля уже гонит лодку к Бакейке.
       Колю воспитывала бабушка. Отец Коли убил мать и надолго сел в тюрьму.
       Интересно, а как дети добираются в школу из других сел? Я подалась в Воскресенку и татарское село Альменьево.
       
       Дороги к школе
       В Воскресенке есть малокомплектная школа. В ней — три ученика. Ирина Петровна Синицына 13 лет работает в школе. Боится, что школу закроют. Хозяйство Воскресенки дышит на ладан. Есть небольшое стадо недойных коров. Все доходы съедают горючее, запчасти. На развитие хозяйства ничего не остается. Боится, что пшеница, как в прошлом году, уйдет под снег.
       Солярки не было.
       Сколько в зиму пустят свиней?
       — А сколько зерна соберем? — как-то беспечально говорит.
       Потом я пойму, в чем причина и смысл этих б е с п е ч а— л ь н ы х интонаций.
       А пока я ищу Ивана. Молодого учителя, который покинул школу несколько лет назад. Это было время (1997 — 1998 годы), когда денег не платили месяцами. Иван имеет специальное образование педагога-технолога. На урок труда тащил все, что попадалось под руку.
       Стыдно было перед детьми и своей квалификацией.
       Однажды он ушел. Совсем. Директор точно определила состояние молодого учителя: его страна обидела.
       Обида и сейчас жива. Учитель разводит пчел, занимается строительством. Разговор клеился плохо. Я, старая, из школы уйти не могу. Он, молодой, уже никогда в нее не вернется. Но школа и впрямь кандалы — далеко от себя не отпускает.
       Из Воскресенки каждое утро едет другой молодой учитель. Все его зовут Пушкин, потому что похож на поэта. Его страна тоже обидела: уже четыре года наглухо забито одно из школьных помещений, где был спортзал. Потолок грозил обвалиться. Пушкин говорит, что когда-то на месте спортзала стояла церковь. Потом церковь порушили и превратили в склад. До сих пор на камнях, лежащих в фундаменте, можно обнаружить кресты.
       И как там было прыгать?
       Прыгали. Зимой в тридцатиградусный мороз ученики гоняют мяч по снегу. Никаких снарядов, никакого спортивного инвентаря. Спорт третьего тысячелетия.
       Это покажется глупым и странным, но мне было очень хорошо в сергеевской школе. Не только потому, что здесь работают мои друзья. Я погрузилась в атмосферу школы почти полувековой давности. Вот в такой же школе, с такими полами, деревянным туалетом во дворе, я начала свою учительскую работу в сентябре 1954 года. Точно так же уроки физкультуры велись в коридоре, и ребячий бег заглушал учительский голос.
       Из Воскресенки детей возят в Сергеевку на автобусе, предназначенном для перевозки вахтенных рабочих. Техническое состояние автобуса таково, что колеса могут отлететь в любой момент, как это случилось в прошлом году. Хорошо, что машина скорость не набрала.
       Шофера зовут Тахир. Живет в Альменьеве. Мы с Людой идем через лес в татарскую деревню.
       Первым нам попадается мулла. Ему под восемьдесят. Он идет на другой конец деревни с флягой за водой. Неужели священнослужителю не могут привезти воды молодые люди? Мулла незлобив. Он всегда улыбается. У молодых своих дел невпроворот. Зовет пить чай. Жена Фатима рада будет. Мы держим путь к Тахиру. Мать шофера — легендарная женщина. В 1942 году приехала в село учительствовать, да так и осталась. Раньше обучение шло на татарском языке. Главная боль Софьи Константиновны — школа. Та самая, что стоит в центре деревни, а двором своим выходит в неописуемую красоту излучины реки. В воды речки смотрятся ветлы, буйством сочной зелени напоминающей тропики. Может, это в самом деле правда: в с е — в о в с е м. М и р е д и н.
       Уже вовсю стемнело, когда мы вышли к школе. Окна выбиты, половицы разворочены. На внутренней части балки висит плакат: «Веселый зал». Была попытка устраивать здесь свадьбы, гульбища, игрищи. Школьное здание сопротивлялось: на гостей то и дело сваливались куски старого иссохшего дерева.
       — Лучше бы она сгорела, — говорит учительница и плачет.
       Разоренные школы — плохой знак для народа. В мою буйную головушку приходит отчаянная мысль: почему архитекторы не придумают проект сельской школы, которая была бы притягательна для старых и малых в деревне. Что если сельский ребенок, с детства привязанный к земле, проведет лучшие годы своей жизни в достойных условиях? Как сложилась бы в дальнейшем жизнь такого ребенка? Могла бы школа стать той психологической нишей, куда можно было бы отступить в горькую минуту жизни? Мои бредни прерывает разговор Люды с учительницей.
       До сих пор легенде Альменьева не проведут телефон. Жизнь кончается, а телефона нет. Всего-то навсего надо поставить какие-то два столба.
       Может, лодочник Коля сформулировал закон новой жизни: «Никому ниче не надо»?
       Сын Софьи Николаевны — классный водитель. Взялся возить детей, потому что другой работы в деревне нет. Ученики довольны новым шофером. Но вахтенный автобус сжирает много топлива. Колеса лысые. Передняя часть развалилась.
       …Ночью я пишу грозное письмо главе администрации Сергеевки, в коем сообщаю: президент Путин поручил мне (лично!) проверить безопасность сельских школьников.
       Большого навета на президента нет. Я думаю, что он и вправду поручил бы мне это занятие, если бы знал, что я еду в Сергеевку.
       
       (Продолжение следует)
       

       специальный корреспондент «Новой газеты»,
       Кыштовский р-н, Новосибирская область
    
       P.S. Благодарю начальника управления образования Александра Николаевича Липатова за предоставленную возможность увидеть белое и черное в нашем общем деле.
       P.P.S. Когда Роман Абрамович купил «Челси», многие кыштовские учителя нарекли своих свиней именем чукотского губернатора.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera