Сюжеты

Я ХОТЕЛ ПОКОРИТЬ МОСКВУ, А ОНА ЗАВОЕВАЛА МЕНЯ

Этот материал вышел в № 76 от 13 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Монолог успешного человека Эдуард БОЯКОВ родился в 1964 году в дагестанском городке Кизил-Юрт. Мама — экономист, папа — инженер. Окончил факультет журналистики и международную академию менеджмента. Карьерная фабула: завлит Воронежского...


Монолог успешного человека
       
       Эдуард БОЯКОВ родился в 1964 году в дагестанском городке Кизил-Юрт. Мама — экономист, папа — инженер. Окончил факультет журналистики и международную академию менеджмента. Карьерная фабула: завлит Воронежского ТЮЗа, руководитель департамента компаний «Менатеп-Импекс», генеральный менеджер компании «Аджио», «Сингапур», директор национальной театральной премии «Золотая маска». Первая зарплата — 70 рублей, последние продюсерские проекты — Пасхальный фестиваль в Москве, фестиваль «Новая драма», оперные постановки в Большом и Мариинском театрах.
       
       Этот город для меня как соперник. Он вызывает во мне спортивную злость, ощущение непрерывного спарринга. Оно возникло с самого начала, когда я приехал сюда двенадцать лет назад делать карьеру в бизнесе, и она получилась фантастически стремительной. Сейчас такое невозможно. Сейчас требуются особое образование, информация, принадлежность к слоям… Ты менеджер? Ты работаешь с нефтью? Значит, ты должен стажироваться на Лондонской бирже, иметь диплом одной из трех бизнес-школ, иначе тебя не пустят. С тобой просто не станут разговаривать. А тогда мог явиться парень из глубинки, вчерашний завлит провинциального театра, и заключить первый же свой контракт о поставке нефти на двенадцать миллионов долларов. Но тогда все в России было так. И в России, и в Москве. Была дичь… В фильме «Москва» есть реалии, которые дают удивительное впечатление той эпохи. Например, сцена, когда Балуев стоит на стройплощадке в монтажной каске, черном дорогущем костюме, поверх которого наброшен бушлат, в окружении балерин в пачках и бушлатах. Этот урод, который нап…дил миллионы или срубил их на каких-нибудь наркотиках, строит балетную школу! Вот образ, вот герой того времени.
       Тот, первый, раунд я выиграл. Через полгода жизни в столице я смог позволить себе купить такую квартиру, какую тогда хотел. На «Белорусской», в одном из самых красивых сталинских домов в столице. Там был сплошной ампир: восьмиугольная зала, пять окон, два проема, двойной эркер, дубовый паркет. Почему ампир? Для провинциала, только приехавшего в Москву, именно он является ее олицетворением. С чем он контактирует в первую очередь? С тем, что агрессивнее всего. А в Москве агрессивнее всего ампир. Это доминанта. Это акцент. Оказываешься на площади трех вокзалов и не обращаешь внимания на прелестное щусевское здание Ярославского вокзала, потому что все заслоняет высотка гостиницы «Ленинград». В метро — снова красоты сталинского дизайна: колонны, мрамор, бронза. Вначале именно это было для меня Москвой, такой я ее ощущал, с такой взаимодействовал, такую побеждал… Был страшным тусовщиком. Мне нужно было разобраться с этой гламурной журнально-хроникальной столичной тусовкой, почувствовать ее. Разобрался, почувствовал. Сейчас прихожу на любой великосветский раут, осматриваюсь и на двадцатой секунде понимаю: кто, что, с кем и зачем. Я вижу по большей части несчастных, задрюченных, закомплексованных мужчин и хищных женщин. Таких же закомплексованных и несчастных. Деньги — это очень-очень-очень сильное испытание.
       Люди врут, когда говорят о деньгах. Врут почти всегда и по-разному. Они хотят казаться либо беднее, либо богаче. У меня есть знакомый, весьма и весьма состоятельный, который систематически берет деньги в долг, причем берет так, чтобы об этом все знали, для чего занимает не у одного, а у нескольких человек. И к нему относятся с жалостью: ему больше заплатят, с него меньше возьмут. Кто-то блефует иначе: живет за МКАД, в ужасной съемной квартире, скрывает это, а все свои деньги вкладывает в «Мерседес» и хороший костюм. В городе он хорошо одет, у него престижная машина, у него дорогая обувь, чего, скорее всего, нельзя сказать о его нижнем белье. Таких персонажей полно.
       Третий вариант столичного нувориша — скупой рыцарь. У меня есть знакомый, довольно богатый и знаменитый, он не может платить в ресторане. Физически не в состоянии заставить себя совершить этот акт ни при каких обстоятельствах. Это фантастика. У него или не оказывается купюры, или ему нужно именно в этот момент в туалет, как в дешевых анекдотах, или он начинает интенсивно общаться по телефону. Но самым убогим мне кажется новый тип российского аристократа. Я недавно был в компании, где восемь взрослых людей с несколькими образованиями, с миллионами на банковских счетах, молодых, красивых, три часа кряду говорили о вине. Не об экстатическом воздействии, не о радостях, с ним связанных, а о качестве — о привкусе, о запахе. Если на минуту отвлекались, то отвлекались на какие-то ужасные описания горно-лыжного или морского курорта. Новые русские в малиновых пиджаках давно остались только в анекдотах. Сейчас они завязывают галстук от Вивьен Вествуд с таким изяществом, которое и не снилось англичанам, проводят отпуска в съемных шале или на Ривьере. И три часа говорят о вине. Это меня безумно пугает. Я не хотел бы такого сценария для России и для Москвы в частности. Мне больше нравится Нью-Йорк с его отсутствием аристократизма, где владелец крупной компании позволяет себе не носить галстука и ездить на плохой машине. Европейская культура мне кажется сейчас мертвой.
       В октябре девяносто третьего я увидел новую, совершенно неизвестную мне Москву. Я увидел зевак, стоящих на мосту и с интересом наблюдающих за танками, лупящими по Белому. Это было круто. Тогда я впервые почувствовал Москву как город бреда, как город-фантом, сюрреалистический, катастрофический, театральный. Такое «За стеклом», дубль первый. И понял, что с этого момента наступила иная эпоха, что отныне я живу в ином мире. Состояние, как в конце свадьбы, когда уже вечер, уже кто-то валяется, кто-то дерется, невеста все еще в красивом платье, но уже почему-то плачет. Смотришь и думаешь: «Какая все-таки сложная жизнь».
       Следующий мой этап начался в 98-м году. Это чувство города и себя как единого организма. Я здесь столько лет прожил, я здесь что-то сделал, здесь многое произошло. Он теперь — часть меня, и я — часть его. Сейчас мой дом в двух минутах от Пушкинской площади. На День города, на Первое мая и другие праздники вся округа, все, кто живет между третьим кольцом и МКАД, устремляются сюда. Пушкинская площадь разбухает и превращается в зону с чудовищной энергией. Оккупируются площадки перед фонтанами, лавочки, парапеты. В каждом углу пьют пиво, поют, пляшут. Сумасшедшая энергия. И чувствуешь Москву во всей ее мощи снизу. Азербайджанцы на рынке неподалеку от дома уже выбирают мне дыню как близкому знакомому. Когда я возвращаюсь пешком с работы, проститутки возле перехода у «Макдоналдса» и их «мамочки», встречаясь со мной глазами, уже чуть ли не подмигивают. Я действительно в центре.
       И квартира у меня совсем другая. Никакого ампира. Здесь закруглены все углы. Их нет даже на подоконнике. Мои молдавские строители никак не могли понять, чего я от них добиваюсь: «Хозяин, мы же хорошо стыки делаем!.. А если закруглять, то идеально не получится». Так и не надо идеально! Посчитали меня чокнутым. Скоро начну делать мансарду... Я специально выбрал квартиру на четвертом, последнем этаже, чтобы можно было перекрыть крышу и сделать мансарду. Мне хочется света и тишины, но не простой, а той, что в центре циклона, когда в двух минутах, в двух шагах от этой тишины — сумасшедший водоворот мегаполиса. Я учусь справляться с ним, не позволять себя закручивать.
       Это трудно. Мой статус и финансовая независимость дают преимущество — я могу себе позволить работать с теми, с кем хочу, общаться с теми, с кем хочу. Этим преимуществом я пользуюсь интенсивно. Даже слишком интенсивно. Вот, например, вчера. В час ночи завершился фестиваль «Новая драма», после — ужин в прекрасной компании: Федя Павлов-Андреевич, Саша Маркво, Пелевин и Людмила Стефановна Петрушевская. В четыре меня ждали друзья в ресторане «Пушкин». В шесть утра я вернулся домой. В десять — переговоры. В двенадцать — первый прогон «Осады» Гришковца, потом встреча в журнале «Вог» по поводу совместной классной выставки. Еще я должен успеть подготовиться к лекциям, которые читаю своим будущим конкурентам, студентам отделения театрального менеджмента Школы-студии МХАТ, а завтра утром — самолет в Ереван.
       Для меня бешеный ритм — такой же кайф, как и медитирование в монастыре на севере Индии. Но это все равно проявление жадности. Ритм ритмом, но нужно же и спать. Потому что уже иногда переклинивает. На фестивальном фуршете ко мне подошла женщина и спросила, когда мы сможем поговорить. Я, решив, что это очередной драматург, приобнял ее за плечи и поинтересовался: «У вас какая пьеса?». И чуть не умер от стыда, когда оказалось, что это никакой не драматург, а юрист, с которым я уже не первый день утрясаю детали нового проекта.
       Спасают постоянное наблюдение за собой со стороны и понимание того, что играю роль, пусть даже на пределе: она кончится, я останусь. Придет время — пошлю все к чертовой матери. Но пока роль длится, я должен с ней справляться. Это мой сегодняшний ритм, моя органика, это мое сегодняшнее ощущение Москвы и взаимодействие с ней. В противном случае я проиграю. Раз моя Москва взаимодействует со мною так — надо соответствовать ее вибрации. Если не попасть в ритм, сбиться, сразу начнется разрушение. Этот город не прощает ни промахов, ни усталости. Я видел несколько карьер. Очень интересно все происходило. У человека все признаки успеха: потрясающая конъюнктура, опыт, имя. А я с ним общаюсь и знаю, что он абсолютный в плане бизнеса труп. Не в смысле, что завтра его ждет показательное кинематографическое банкротство с описью имущества и пулей во лбу. Когда люди достигают в бизнесе какого-то уровня, полных крахов — типа вот-вот начнет ездить на метро — не случается. На дачу, на водителя, на охранника, естественно, хватит и ему, и детям. Но он уже не в главной игре. И это — все.
       Москва предполагает и дает ощущение социальной и планетарной вершины в интеллектуальной сфере, в исскустве и эмоциональном драйве. В этом ее мегаполисность. В этом она сходна с Нью-Йорком. Успех в таких городах, как Москва и Нью-Йорк, — это абсолютный успех. Нельзя где-то что-то сделать успешнее. Если ты делаешь здесь — ты замыкаешь на себя всю планету. Это потрясающее ощущение.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera