Сюжеты

ПОЭЗИЯ КАК СРЕДСТВО ОТ НЕВРОЗА

Этот материал вышел в № 78 от 20 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Мнение специалиста: читая стихи, меньше тратишься на лекарства Завтра в Москве начинается III Международный фестиваль поэзии. Целую неделю целая сотня разноязыких стихотворцев будут читать свои произведения повсюду, куда их пригласят. Это...


Мнение специалиста: читая стихи, меньше тратишься на лекарства
       
       Завтра в Москве начинается III Международный фестиваль поэзии. Целую неделю целая сотня разноязыких стихотворцев будут читать свои произведения повсюду, куда их пригласят. Это хорошо. Хотя бы потому, что такие события, дающие официальный повод поговорить не только о поэтах (о них все-таки иногда вспоминают в связи с юбилеями, мемуарами, открытыми архивами), но и о поэзии в широком смысле слова, сейчас случаются редко. Можно сказать, их почти нет совсем. Но поэзия-то существует и вопросы накапливаются. Во всяком случае, у меня они есть. Ответить на них я попросила Елену ФАНАЙЛОВУ. Можно было и кого-то другого: фестиваль собрал много достойного народа. Но Лена, кроме того, что поэт, лауреат Премии имени Андрея Белого, в прошлом — врач, в настоящем — корреспондент радио «Свобода», то есть представитель двух трезвых земных профессий, а это при разговоре о таком иррациональном предмете, как поэзия, совсем не лишнее. Начали с самого больного.
       
       — Поэт в России всегда исполнял обязанности пророка, пастора и душевного целителя. Сегодня на этих ролях его заменили астрологи, пиарщики и ведущие ток-шоу… Но поэт-то остался и тем, и другим, и третьим, только теперь никому до этого нет дела. Обидно, да?
       — Ощущение такое, что отношения русского поэта и русского общества — это отношения супругов после развода. Они на много лет расстались, и теперь появляется кто-то третий — и пытается помирить, устраивая свидание в кафе, чтобы отношения восстановились. Но то, что происходит с поэзией, происходит с обществом в целом. Вся старая механика рухнула в 91-м году, никаких новых общественных организаций Россия практически не народила. Какие были, те и остались. А классическое определение гражданского общества — это общество, хорошо структурированное, то есть с большим количеством инициатив «снизу». В нашем конкретном случае такими структурами, которые продвигают литературу к читателю, являются, например, частные литературные клубы. В Москве в каком-то количестве они уже существуют. Но этого дико мало, да и ходит туда, в основном, очень специальная, окололитературная публика.
       Мы сейчас переживаем слом отношений советской системы с поэтом и появление нового пространства. Русские литераторы выстраивают свои отношения с вновь нарождающимися социальными системами. Поэт в каждом обществе имеет проблемы этого общества. А проблема русского общества, я думаю, — в том, что людям надо зарабатывать денежку и жить в мире очень нестабильном.
       Недавно на вручении одной литературной премии произошел очень смешной эпизод. Я там работала журналистом, а Сергей Гандлевский работал членом жюри. К нему подбежал совсем замороченный телевизионщик и спросил Гандлевского: «А вы кто такой?». Сегодня можно быть лауреатом многих премий, считаться самым популярным русским поэтом и при этом быть совершенно не известным широкой публике. Я прочла у Бродского, что от ощущения собственной значимости можно избавиться, выйдя на Манхэттен, где тебя никто не знает. Или, добавлю, на любую улицу в России. На лавры Евтушенко в современном мире уже невозможно рассчитывать. Это все закончилось. Прежде у людей была свободная энергия, была силушка, которая избывалась в застолье, в бесконечных романах, одним из компонентов чего была поэзия. Во всех ее проявлениях. А сейчас вся энергия направлена на то, чтобы зарабатывать деньги. Недавно ездила за третье кольцо. Там понастроены тучи складов, офисов, торговых центров. И вдруг осознала, что это — частная инициатива моих соотечественников. Ну, ни фига себе, подумала я, — вообще-то немало сделано. Пусть с архитектурной точки зрения эти строения ужасны, с психологической тоже не бальзам на душу. Но это то, во что ушла энергия моих друзей, моих современников на данном историческом этапе. И почему я, поэт, должна им навязывать свое миропонимание, свою персону, свои стихи? Если им будет надо — они попросят почитать. Но, как ты правильно заметила, уже не просят.
       У нас все перевернулось с ног на голову и куда будет переворачиваться дальше — тоже в общем-то не очень понятно. Поэтому у меня нет претензий к публике. Для того чтобы не приобрести персональную болезнь литератора — а именно чувство невостребованности, я просто должна все понимать про эту жизнь: как она устроена. Это избавляет от обиды на то, что ты никому не нужен. Да, конечно, ты мало кому нужен… Но я не думаю, что это такая уж русская ситуация. Я думаю, что эта ситуация вполне мировая. Просто позиция литератора по определению маргинальна. Точнее сказать, она дико индивидуалистичная. Надо в этом давать себе отчет. Нести ответственность за свой талант — это еще и нести ответственность за свои отношения с социумом. И близким, и дальним. И не обижаться на него. На обиженных воду возят.
       — Почему же у нас живой поэт и живой читатель постоянно разминовываются, при том, что на любом провинциальном ларьке лежат поэтические сборники от Цветаевой до Бродского: самый верный показатель, что для читателя поэзия существует, но не современная…
       — На мой взгляд, прежде всего виновата литературная критика, которая должна служить посредником между поэтом и читателем. Язык критических статей очень сильно отстает от языка современной поэзии. Он не работает в оценке современной литературы. Нет людей, которые писали бы языком, адекватным времени, огромные прекрасные статьи, формулировали опыт, прочерчивали какие-то тенденции на карте русской поэзии. А нет таких людей — нет и интереса толстых журналов к поэзии. Но я уверена, что потихоньку дело наладится.
       По долгу службы я поездила по городам. Как мне понравилось в Сибири! Там людям наплевать на то, что происходит в столице. Для них не вопрос сгонять за триста километров на выходные к другу, почитать стихи. Они проводят массу фестивалей, они находят деньги. Например, кемеровский фестиваль «Угол атаки» — это творческая гостиная Кемеровского университета, в которой хозяйничает безумный человек Вадик Горяев, поэт, историк, путешественник, со своей женой Олей, которая работает аккурат в администрации Тулеева. Сам-то Тулеев — это понятно… Тот же Гришковец — всего лишь верхушка культурного креативного айсберга, расположенного в Кемерове, Новосибирске, Красноярске.
       — Может, проблема еще и в том, что пора модифицировать образ поэта? Привычный образ — социально неустроенный зануда — сегодня и непривлекателен, и неактуален…
       — Поэт сейчас становится нормальным человеком, слава тебе господи. С меньшим количеством алкогольных истерик и суицида. Эпоха, когда система одну за другой ломала судьбы, кончилась. Нынешних молодых не сломаешь. Они будут читать свои стихи, не комплексуя, на улице и торговать в «Макдоналдсе». Но и поэзия становится другой. Она перестает быть учителем жизни, духовным отдохновением. Она перестает быть поэзией в классическом русском понимании.
       — Надеюсь, это не отменяет рифму и размер? Лично я от одного вида верлибра впадаю в тоску…
       — Нет, конечно. Русское ухо, русский внутренний строй весь стоит на рифме и ритме. Это состояние русской цивилизации. Оно в рифму и в ритм. Кто-то из русских философов заметил, что рифма и ритм являются спасением и для человека, который пишет, и для человека, который читает, потому что это освобождение от невроза, от неупорядоченных цивилизацией страстей. Русское общество так устроено, что оно еще нескоро упорядочится. В нас страстность, которую не знаешь, куда упаковать. Смотришь на человека — и не понимаешь, что он сейчас сделает: то ли убьет тебя, то ли расцелует. Ритм и рифма как компенсаторные культурные механизмы будут еще долго необходимы русскому поэту, русскому читателю, русскому обществу. И поэзия нас будет волновать еще очень долго, потому что страстнее русских зверя нет. Я говорю не о страстности личной, а о страстности культурной, неатрибутированной. Я уверена, что все войны, все локальные конфликты, которые происходили за последние пятнадцать лет, — они как раз следствие цивилизационно неотрефлексированной агрессии общества. Если бы наши люди читали сейчас больше поэзии, у них было бы меньше неврозов, а в государстве реже бы стреляли.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera