Сюжеты

ПАТРИАРХ

Этот материал вышел в № 79 от 23 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ПАТРИАРХ Наш друг и постоянный автор «Новой газеты» заканчивает книгу «Конец праздника непослушания» — о судьбах негосударственного телевидения в России и персонажах его истории. Попечением фонда Форда книга выйдет в свет весной будущего...


ПАТРИАРХ
       
       Наш друг и постоянный автор «Новой газеты» заканчивает книгу «Конец праздника непослушания» — о судьбах негосударственного телевидения в России и персонажах его истории. Попечением фонда Форда книга выйдет в свет весной будущего года. Предлагаем читателю главу о Ясене Николаевиче Засурском.

       Упорная, прямая натура нехороша, но нельзя не любоваться натурами, которые при законных и нужных уступках времени имеют в себе довольно сил и живучести, чтобы отстоять и спасти свою внутреннюю личность от требований и самовластительных притязаний того, что называется новыми порядками или просто модой.
       П.А. ВЯЗЕМСКИЙ

       Если б я точно не знал, что, несмотря на возраст, вечный декан журфака МГУ не имел удовольствия быть знакомым с князем Петром Андреевичем лично, я с пеной у рта доказывал бы, что портрет, князем нарисованный, писан с Ясена Николаевича Засурского. И он на этом портрете похож как две капли воды.
       Надеюсь, нам уже удалось приучить читателя к мысли, что выбор героев в этой книге никоим образом не претендует на объективную взвешенность. Однако никакого волюнтаризма во включении Засурского в галерею лиц, причастных к рассказу о судьбах негосударственного телевидения в России, нет. В течение нескольких лет Ясен Николаевич был председателем II Лицензионной комиссии, на этот раз при Федеральной службе по телевидению и радиовещанию (ФСТР) с 94-го по 97-й, где я имел удовольствие (по некоторым причинам, о которых ниже, не могу назвать это честью) быть одним из двух его заместителей, наблюдать его, сотрудничать с ним, дивиться деятельной мудрости его и огорчаться избирательностью ее применения.
       Большинство ныне действующих журналистов прошли через школу Засурского если не прямо, то постигая азы профессии или восхищаясь вершинами ее на страницах и на экранах, где обосновались его выпускники. Впрочем, это неудивительно, если учесть, что стаж Я.Н. в должности декана журфака приближается к полувеку. Удивительно другое: выпускники 60-х и 70-х в те годы намного меньше ценили Засурского, чем сегодня, и такого безоговорочного авторитета, какой обрел он в последние полтора десятилетия, он никогда раньше не имел. «Законные и нужные уступки» времени господства коммунистической доктрины, особенно жестокого в такой сверхидеологизированной сфере, как подготовка журналистов, едва ли способствовали популярности Засурского у лучших — т.е. наименее зараженных этой доктриной — выпускников журфака. Это сейчас его полувековое деканство выглядит блистательной карьерой, когда-то оно казалось результатом отсутствия амбиций у человека в футляре. А ведь были, были амбиции и возможности реализовать их были, хотя бы через служение партийному делу в главной кузнице перспективных кадров — идеологическом отделе ЦК. Удержался и, оказалось, как мало кто из современников, сохранил себя для будущего. Диаматчики, истматчики, историки КПСС, марксистско-ленинские эстетики и партийные пастыри литературы и культуры — сколько их ринулось топтать и вытаптывать идеологическую ниву, еще недавно обеспечивавшую их хлебом насущным; каких рыжих и ряженых мы с вами за эти годы перевидали! А Засурский не менялся, он только перестал таить застенчивый скепсис, свойственный ему во все времена и ставший сегодня одной из выразительнейших черт его личности.
       Наверное, ему есть о чем пожалеть, вспоминая, но не в чем каяться. В той школе он не был и не стремился быть первым учеником, если вспомнить шварцевского «Дракона». Что помогло ему «отстоять и спасти свою внутреннюю личность»? И какой отпечаток наложили на нее порядки и моды прошедшего времени? Всякий раз, встречаясь с ним, мысленно или воочию, я задаюсь этими вопросами и — не будучи знаком с ним настолько коротко, чтобы спросить об этом его, — ищу свои ответы.
       <…>
       
       Поразительна способность Ясена Николаевича участвовать, не уподобляясь, присутствовать, но не ввязываться, состоять, но без проявлений активности, — едва ли она благоприобретенная и относится только к деятельности его новейшего времени. Скорее это напоминает отработанную до изощренности технологию жизненного поведения. Когда-то мне довелось услышать от Анатолия Эфроса: «Я не отказываюсь ни от одного творческого предложения, ненужные отпадут сами собой». На любом собрании (конференции, «круглом столе» и т.д. и т.п), посвященном проблемам журналистики, положения СМИ, свободе слова, новейшим фиоритурам законодательства и прочая, — вы всегда обнаружите неяркую, не привлекающую к себе особого внимания, подчеркнуто скромную фигуру Засурского. С такой же уверенностью можно утверждать, что он либо появится не сначала, либо пробудет не до конца, скромно и неярко, но по делу выскажется и через некоторое время исчезнет, редко доводя свое участие до подписания протестов, воззваний или резолюций — я уже, кажется, упоминал о застенчивом скепсисе его, он словно всегда на перепутье: не участвовать неловко, участвовать — смешно.
       Поразительно, но с годами, особенно по мере того как благоприятные перемены вновь стали оборачиваться пустыми надеждами, у Деда — таково одно из известных мне прозвищ Ясена Николаевича — все чаще обнаруживаются темперамент в выступлениях и готовность к подписантству: то ли возраст притупляет чувство самосохранения, то ли уже не хватает сил сдерживать много лет попираемый, но не потерянный совсем темперамент.
       Лицензионная комиссия, в которой мы состояли, уже не была, подобно первой, — «незаконной кометой», ее уже сосчитали и поставили служить чем-то вроде демократического забора, нашими лицами обращенного к общественному мнению, огораживающего от нескромных взглядов территорию ФСТР, где принимались за нашей спиной многие решения. Я еще напишу об этом подробно, но здесь мне хочется, довершая портрет Ясена Николаевича, рассказать историю, как мы с ним из этой комиссии решили выйти.
       История с забором проявилась не сразу и не для всех. Ритуально-значительные ее заседания в зале коллегий бывшего Гостелерадио на Пятницкой могли долго поддерживать в членах комиссии, во всяком случае в тех, кто лично не был заинтересован в принимаемых решениях, иллюзию осмысленности своего в ней участия. Но, как говорится, сколько веревочка ни вейся… наступил момент, когда участие грозило обернуться соучастием, а примирение с участью забора могло сказаться на собственной репутации. Было это примерно за год до ликвидации. Поговорили мы с Ясеном Николаевичем и решили, что оставаться уже неприлично, особенно на этом настаивал я, но и у Засурского не было по этому поводу серьезных возражений. Ничто не мешало мне сделать это в одиночку, но моя отставка не дала бы нужного резонанса — важно же было не просто уйти, а уйти скандально, с публичным изложением причин, лишив комиссию самой возможности дальнейшего функционирования.
       
       По договоренности с Засурским я написал проект совместного письма на имя тогдашнего председателя ФСТР Валентина Лазуткина, но не узко служебного, а отчетливо обращенного вовне, и передал его Засурскому, который взял несколько дней на размышление.
       Ясен Николаевич сказал, что в письме все его устраивает, но, может быть, оно еще преждевременно. Потом по некоторым причинам ему не с руки было его подписывать, потом… словом, прошло несколько месяцев, я переписал письмо, заменив местоимения со множественного числа на единственное, и вышел из комиссии. Как я и предполагал, мое сольное выступление не привлекло должного внимания публики, а еще через полгода комиссия тихо скончалась в процессе очередной реорганизации органов управления отраслью. Ничьей репутации эта история не очернила, и конец ее, как, видимо, и предполагал Ясен Николаевич, никак не прозвучал, исторический колокол ни по ком не прозвонил.
       
       Бедный, бедный Ясен Николаевич, как неуютно и неловко чувствовал он себя в те месяцы, когда я, пусть и без особого рвения и тоже испытывая неловкость, приставал к нему с этим «нашим письмом». Каких-то сто восемьдесят лет назад в дни декабристского восстания родился так называемый синдром Трубецкого, хорошо известный, судя по цитируемой мной записи Вяземского. Суть его была в том, что, побуждаемый героическими чувствами, модными в преддекабрьскую пору, дружескими привязанностями и заемным радикализмом, князь Трубецкой соглашается возглавить штаб декабрьского восстания, т.е. берет на себя обязательства или стремится совершить поступки в угоду «самовластительным притязаниям моды», попирая свою истинную сущность, а 14 декабря — не выходит на Сенатскую площадь. В нашем случае бытовая заурядность не может скрыть очевидного сходства мотивов и поступков. Громкое хлопанье дверьми — не в характере Ясена Николаевича. Придание своей персоне исторического значения, пусть даже в истории бюрократического учреждения, каковым и была ФСТР, — чуждо ему. И он, переступив временную неловкость, сделал так, как, наверное, делал всегда: не стал примерять наполеоновскую треуголку — и ушел без скандала, тихо и недемонстративно, огорчив меня, но оставшись верным себе.
       Браво, Засурский! Дай бог научиться этому у Вас, Ясен Николаевич!
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera