Сюжеты

«МАМУЛЬ, ТВОЯ СМЕРТЬ НЕ БУДЕТ ПОЛЕЗНОЙ…»

Этот материал вышел в № 80 от 27 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«МАМУЛЬ, ТВОЯ СМЕРТЬ НЕ БУДЕТ ПОЛЕЗНОЙ…» «А у меня есть выбор — дать надругаться над собой или прибегнуть к последней мере» ВМЕСТО АНКЕТЫ В докладе Совета Европы бесчеловечное и жестокое обращение с заключенными в российских камерах...


«МАМУЛЬ, ТВОЯ СМЕРТЬ НЕ БУДЕТ ПОЛЕЗНОЙ…»
«А у меня есть выбор — дать надругаться над собой или прибегнуть к последней мере»
       

     
       ВМЕСТО АНКЕТЫ
       В докладе Совета Европы бесчеловечное и жестокое обращение с заключенными в российских камерах предварительного заключения, исправительных учреждениях и тюрьмах названо «обыденным явлением».
       В российских тюрьмах уровень смертности в 29 раз выше, чем вне стен тюремных заведений.
       60% всех тюремных самоубийств совершаются в течение первых трех месяцев и в последние месяцы перед освобождением.
       По заключениям международных экспертов, условия содержания в российских тюрьмах приравнивают в Европе к пыткам.
       
       6.00. На всю громкость заорало радио. Убавить звук невозможно: в нашей камере оно вмуровано в стену, как у смертников.
       …Чтобы заправить постель, пришлось сначала размять пальцы. Они с утра после вчерашней работы не разгибаются. Постель же надо заправить за пять минут, иначе будут проблемы. А мне нельзя нарываться. На меня уже подано два рапорта. Третий означает карцер. Если я снова туда попаду, то живым не вернусь. Я так решил.
       Уложил одеяло, обтянул простыней, сделал конверт, отбил уголки. Заправленные матрасы похожи на белые гробы. Они и есть гробы, узкие, короткие, набитые свалявшейся каменной ватой еще, наверное, до революции.
       
       6.15. В коридоре загремела тележка: завтрак. Дали мешалду — кислую капусту, смешанную с вареной селедкой, и суточную норму хлеба из тюремной пекарни — шесть буханок на двенадцать человек. Звеньевой нарезал скрученной ниткой порции. Нарезал неровно — кому-то потолще, кому-то потоньше. Я промолчал, но пометку для себя сделал.
       
       6.30. На утренней проверке контролеры опять «лечили» дубинками Сашку Заику. Мы должны приветствовать начальство хором, без запинки. Он, естественно, каждый раз буксует, каждый раз получает за это по полной программе и с каждым разом от страха буксует все сильнее. На его месте я бы давно откусил себе язык.
       
       7.00. Сегодня воскресенье. По воскресеньям у нас генеральная уборка. Это значит — полы с мылом, кровати с мылом, стены с мылом, отполировать пастой краны, раковину, унитаз. Уборка — любимое кино нашего бригадира: выплеснет на пол несколько ведер ледяной воды с пузырем шампуня и любуется, как народ ползает на коленях по бетону, гоняет по камере воду.
       Гоняли, гоняли, но шампуня было слишком много, и полы остались мыльными. Бригадир это обнаружил, вылил еще два ведра — и кино закрутилось по новой. Он — «удод». Добивается условно-досрочного и поэтому творит чудеса. Чуть что не так — рапорт. А у мусоров разговор короткий: или дубинка, или карцер, или матрасы, личные вещи в охапку — и бегом на пятый этаж и обратно. На пятый этаж — и обратно. На пятый этаж — и обратно. А на пути — контролеры с собакой. На бегу и в ту, и в другую сторону надо здороваться и с контролером, и с овчаркой. Не поздороваешься — не поздоровится.
       
       9.00. Вывели на прогулку. Прогулочный дворик, три на четыре метра, находится на крыше. Кругом стены, сверху решетка, на решетке — вороны. Ждут свой законный паек. Подгадал момент, когда мусора отвернулись, подсадил Заику, и он положил хлеб на край стены.
       …Очень хочется поговорить, чтобы никто не слышал. Не потому, что тайны. Просто хочется, чтобы не слышали, — и все. Поговорили с парнем из Калининграда. Его перевели к нам из соседней области, и он рассказал, что в той тюрьме, где был раньше, на праздники заключенных наряжают в пожарников или космонавтов. Такие веселые затейники — тамошние мусора. Еще он рассказал, что у них в Калининграде не курят, что город в основном пешеходный, что по нему нельзя ездить на личном транспорте — только на общественном, и поэтому в городе дышится, как в лесу. А у нас в Липецке только заводы и дымят. Он очень удивился, услышав, что территория Новолипецкого комбината такая огромная, что там даже есть собственная ГАИ. А в Калининграде ГАИ совсем не нужна. В общем, душевно пообщались.
       Сорок раз отжался. Нормально. Сразу стало жарко. Но скинуть куртку одному нельзя. Или раздеваются все — или никто.
       
       9.50. С прогулки пришли с ног до головы в саже, как трубочисты: на уличный дворик выходит труба, из которой летит копоть. В камеру вернули из карцера Филю, упакованного туда за отказ надеть повязку дежурного, с парализованной левой рукой. Рука — фигня. Могло быть и хуже. Я после карцера неделю провалялся в санчасти. Меня определили туда сразу из карантинной камеры. Для профилактики. Обмотали простыней запястья, чтобы не осталось следов от наручников, и распяли на оконной решетке так, что носки едва доставали до пола. Так я провисел три дня. Не отстегивали даже в туалет. Только заходили по очереди. Зайдет один и вежливо так, по имени-отчеству:
       — Что, Сергей Александрович, висишь? Ну виси, виси.
       Через двадцать минут другой:
       — Сергей Александрович, ты ли это?
       — Сергей Александрович, не соскучился? Может, повеселимся? Приведем ребяток, они тебя хором отымеют, а мы поснимаем на видео…
       И так по кругу, сутки напролет. Плачешь не от боли, а от бессилия. Отстегнули бы в тот момент — проштырился сразу.
       
       15.00. До обеда сидели всей камерой, как положено, за столом: лицо опущено, руки перед собой, как в первом классе, ноги нельзя ни вытянуть, ни закинуть одна на другую. Мое место возле глазка, чтобы все время был на виду, из-за ориентировки «склонен к захвату заложников». Никаких лишних движений. Курить строго через час с разрешения бригадира. В туалет — тоже. Рыпнешься — опять начнется генеральная уборка, будешь опять драить всю камеру вплоть до потолка.
       Отрядный сунул в кормушку письма. Бригадир забрал (он единственный имеет право подходить к кормушке) и кинул на стол. Я получил целых два: от матери и от брата — и сразу написал ответ. Тянуть мне нельзя, иначе могу и не успеть:
       «…Мамуль, ты пишешь, что, если со мной что-то случится, ты покончишь жизнь самоубийством. Мам, поверь, твоя смерть не будет полезной. Да, возможно, будет небольшой ажиотаж, но его быстро потушат. Это мафия, с ней таким способом бороться бессмысленно, даже если кто-то из них подохнет, то в этом случае тоже не будет пользы. Кровь порождает кровь. Все это не то! Если действительно мне придется умереть, то считай это моей последней просьбой: я не хочу, чтобы моя смерть была напрасным актом. У меня есть выбор: дать надругаться над собой и превратиться в животное или продолжить противостояние и прибегнуть к последней мере.
       Я прошу тебя в случае моей гибели — не угрожать, не отчаиваться, не умирать. Смерть будет предательством. Я хочу, чтобы ты вступила в организацию по защите прав заключенных или хотя бы попыталась это сделать. Твое оружие — ручка и бумага, именно этого больше всего боятся мусора. Если бы вопрос можно было решить, убив кого-то из них, то это уже сделали бы. Но это только усугубит положение, они заручатся еще большей поддержкой и полномочиями. Смерть одного из них сделает их в целом сильнее. Поэтому их не валят. Самая эффективная борьба с беспределом — это закон, именно закон нужно использовать как оружие... Как бы то ни было — береги брата, живите в мире с отцом, передай ему, что я прошу его держаться достойно и не спиться, если что. Уверен, ты поймешь меня. Ты у меня сильная женщина, мамуль!».
       В ручке кончился стержень, но встать, взять новый нельзя. Через плечо заглянул бригадир. Что пишу? Не маляву ли? Еле сдержался. Если он еще раз меня зацепит, я его разорву прямо в камере. Он мое состояние, видно, почувствовал и на рожон не полез.
       
       19.30. По телевизору — концерт, посвященный какому-то юбилею. Смотрели с удовольствием, даже пропустили «Улицы разбитых фонарей». Бригадир — и тот не стал качать права и переключать на какую-нибудь лабуду, как он обычно делает.
       В тюрьме любят юбилеи и праздники. Реальные артисты, реальная музыка. Есть что посмотреть и послушать.
       
       20.00. Недолго музыка играла… На вечернем шмоне из-под моего матраса выгребли сломанные лезвия, иголки, булавки и ножик, сделанный из текстолита и заточенный стеклом. Вывели из камеры, переодели в кальсоны, хэбэшную робу, кирзовые ботинки. Значит, снова в карцер. Значит, все. Продержусь сколько смогу.
       
       P.S. Старухин Сергей покончил с собой в карцере следственного изолятора. Материалом для «Одного дня жизни» послужили письма родным и рассказы бывших заключенных о пребывании в данном СИЗО.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera