Сюжеты

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ОТЩЕПЕНЕЦ Р. ПРОШЕДШИЙ СКВОЗЬ ХОЛОДНОЕ ПЛАМЯ РАМПЫ

Этот материал вышел в № 80 от 27 Октября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Владимир Рецептер: «Если в будущем у меня станет отваги, я погублю актерскую карьеру и покаянным отщепенцем сяду за письменный стол…» По всем признакам Владимиру Рецептеру надлежало… Ну если не стать неудачником, то уж точно жить с...


Владимир Рецептер: «Если в будущем у меня станет отваги, я погублю актерскую карьеру и покаянным отщепенцем сяду за письменный стол…»
       
       По всем признакам Владимиру Рецептеру надлежало… Ну если не стать неудачником, то уж точно жить с ощущением неудачливости, желчно поминая имена ее виновников. Даже «запасной аэродром», рано объявившееся литературное дарование, еще не гарантировал душевной гармонии.
       В повести «Прощай, БДТ!» (подзаголовок: «Из жизни театрального отщепенца») как раз и поведан эпизод, имевший значение не меньше, чем роковое. Как для пребывания в стенах означенного Большого Драматического, даром что оно продолжало покуда длиться, так и для отношений с Гогой, с Товстоноговым, Мастером, о ком позже Рецептер скажет в стихах: «Я был одной семидесятой / Его команды золотой».
       Да в повести-то еще боль смягчена годами, с тех пор протекшими, а я, продруживший с Рецептером четыре десятилетия, я, бывший конфидентом того мучительного конфликта, знаю, что говорю, произнося: «роковое». <...>
       Тот же Рецептер, помню, на удивление легко — во всяком случае, с виду — пережил запрет телеспектакля, снятого им вместе с легендарной Розой Сиротой по «Смерти Вазир-Мухтара». Кто там играл! Вся «золотая команда»: Стржельчик, Лебедев, Тенякова, Юрский, Трофимов, Копелян, Басилашвили… А сам Грибоедов — вернее, сам Рецептер!.. Словом, я куда больше, чем он, сокрушался и ахал. Причина же запрета была красна, как смерть на миру: «мы» заигрывали с Ираном...
       То, что наметило перелом в «долгом прощании» с БДТ, было совсем другим.
       Вкратце: Рецептер задумал сделать сжатую композицию из двухчастного шекспировского «Генриха IV», заранее справившись у Гоги, может ли рассчитывать на постановку в качестве режиссера, если пьеса понравится; получил уклончивое: «Почему бы нет?»; исполнил задуманное; прождал полтора года, пока Мастер соберется пьесу прочесть; протомился столько же времени, ожидая, когда настанет пора постановки; и наконец:
       «Едва взглянув на мое распределение, Товстоногов сказал:
       — Послушайте, Володя. Я хочу предложить вам такой вариант: «Генриха IV» буду ставить я, а вы будете мне помогать в режиссуре и вместе с Лавровым репетировать роль принца Гарри. <…>
       Это значило, что я лишаюсь и постановки, и роли». <…>
       Отыграв генеральную, он был с роли снят и заменен Олегом Борисовым, как оказалось, уже давно — тайком — репетировавшим принца Гарри. Осталось утешаться задним числом, что в такой трактовке «Генриха» ему не было места. «В спектакле, — подытожит Рецептер в книге «Прошедший сезон, или Предлагаемые обстоятельства», — принц ничем не должен был отличаться от своих жестоких, коварных, властолюбивых соперников», — ему же Гарри мерещился как хоть и дальний, однако родственник Гамлета. <...>
       Кстати: а что было бы с Гамлетом, доведись ему стать королем?..
       
       Что ж, дело известное: театр жесток. Пуще того, не скажу: правота — но режиссерская, цеховая логика была даже в том, что Товстоногов начертал: «Уволить» на заявлении Смоктуновского, просившего всего лишь отпустить его на год, дабы сыграть Гамлета в фильме Козинцева. Любимейшим, нужнейшим артистом Мастер жертвовал ради дисциплины, как потом пожертвует не менее любимым и нужным Юрским (а Ефремов — Евстигнеевым). Эту жестокость Рецептер потом осозна€ет как данность:
       «У Мельпомены грязная работа. …Подарив мне роль Чацкого, она довела Юрского (первого и до времени единственного исполнителя роли в знаменитом спектакле. — Ст. Р.) до боли… И наступила моя очередь платить по счетам.
       Борисов выиграл принца Гарри и стал счастлив. А потом вложил всего себя в Хлестакова, которого репетировал в очередь с Басилашвили. Роль досталась Басилашвили, и теперь Борисов кровью проплачивал собственный долг.
       А позже Лев Додин ставил с Борисовым «Кроткую» в БДТ, и Борисов откровенно смеялся над теми замечаниями, которые делал ему и Додину Товстоногов. Мастер был уже болен, и о нанесенной ему обиде узнал весь театр. Теперь он сам был вынужден платить по жестоким счетам Мельпомены».
       Словом: «Судьба актера — курва и шутиха, / будь либо гений, либо жестокрыл». Сам перечень погубленных актерских судеб: «…Один повесился (спасли); другой / сошел с ума (работает в охране / по излеченье)…» — воспринимается пусть как трагические издержки, однако — системы, с логикой которой приходится смиряться, чтоб из нее не выпасть. Рецептер — выпал.
       То есть мало ли кто уходил, как те же Юрский или Борисов, но — из конкретного театра, от конкретного режиссера. Системе — не изменив. А Рецептер выпал из гнезда, улетел из него, наверняка безвозвратно. Как бы ни оставался с театром связан — и редчайшими актерскими выступлениями, и немногим более частыми режиссерскими работами, и причастностью к театроведению. Тем, наконец, что руководит Пушкинским театральным центром, им же и созданным.
       Что было раньше? До?
       
       Впервые я был поражен — в осеннем Ташкенте 61-го года — его Гамлетом в спектакле тамошнего русского драмтеатра, будучи тогда новоназначенным заведующим критикой в журнале «Юность».
       В тот самый момент шло, вернее уже предрешенно заканчивалось, заседание худсовета, отвергавшего как раз рецептеровскую заявку на постановку тогдашнего хита — «Звездного билета» Аксенова.
       Смешно было думать, что мое непрошеное вмешательство способно что-либо изменить: партийная критика аккурат только что своим катком впечатала в асфальт аксеновскую невинную ересь, и партийцам театра оставалось соответственно прореагировать. Прореагировали, надо думать, с охотой. Мало того что авангардный задор, с каким Рецептер затевал постановку (помнится, даже афише несостоявшегося спектакля надлежало украситься грозным предупреждением: зрителям старше тридцати вход воспрещен), был уже не ко времени, изрядно-таки поскучневшему. Но не хотелось ли корифеям театра заодно щелкнуть по носу молодого премьера, на чей счет в театре небеззлобно шутили: у нас не репертуар, а рецептуар?
       Ташкентский «Гамлет», вскоре привезенный в Москву и показанный на сцене Малого, произвел впечатление. Самим Гамлетом. «Семнадцать театров предложили мне перейти в их труппы!..» Все, однако, решил звонок Товстоногова.
       Нельзя сказать, что Рецептер попал в любимчики к Мастеру. Хотя…
       Чацкий — пусть в качестве «ввода», Петр в классических «Мещанах», Рюмин в «Дачниках», Тузенбах, Эраст в «Бедной Лизе»… Избыточно для того, чтобы актер с нормальным самоощущением мог не считать себя неудачником. Тем более — отщепенцем. Но это — с нормальным.
       Рецептер рано начал топорщиться. Взбрыкивать.
       Его лучшая проза, «Ностальгия по Японии», и начинается эпизодом, когда он, назначенный в спектакль «Амадей» на роль выбывшего по ужасной душевной болезни Григория Гая, вдруг отказывается влезать в костюм, шитый не на него. Да, Гай — его друг. Да, спектакль Рецептеру-пушкинисту противен: почему играют не гениальную пьесу Пушкина, а «ихнего» Шеффера? Да, обидно, когда «не артист — к роли, а фигура — к костюму». Но цена упрямства — отказ от гастролей в Японии, куда хочется нестерпимо! Однако в этом упрямстве есть что-то помимо названных — немаловажных — причин.
       Что? Да ясно: все та же неизбежная (?) зависимость любого артиста от той жесткой системы, которой и является театр. Всякий, не только такой, каким был БДТ Товстоногова.
       Независимость и ее многообразные ущемления — вот, может быть, главный двигатель ряда стихотворений и, по сути, всей прозы Рецептера — да что там, самой судьбы его. Смешно сказать, но само по себе актерство начинает казаться чем-то вроде предельно чуждой ему партийности, и уже не очень забавно становится при чтении «Ностальгии…», полной актерских баек, когда речь заходит о славном и милом Стржельчике, «ради дела» вступившем в КПСС («Что делать, Слава… Надо же подумать о театре!..»). И совсем незабавно, какие речи начал в конце концов толкать опартбилеченный Стриж, к чему призывать, кого клеймить…
       Положим, Рецептеру долго удавалось как-то выходить из неуютного положения. Радостью единоличника были моноспектакли: «Маленькие трагедии», «Лица» по Достоевскому, а в первую голову — «Гамлет», нашумевший в Питере и Москве (в Зале Чайковского делал битковые сборы, из коих, помню, артисту уделялись 14 р. — двойная актерская ставка). Вопрос: завали Мастер свою «одну семидесятую» работой, свернула б она с накатанной колеи?
       Пишущий артист — явление всегда странное. Многоипостасность скорее подозрительна — в том смысле, что возникает сомнение: не означает ли тяга в иные сферы неосуществленности в первой и главной? Вообще — что поделать! Нынче не эпоха Леонардо, ХХ век — век профессионализации и секуляризации. <...>
       Так вот. О Рецептере не скажешь, будто он абсолютный первач в любом из своих проявлений. Но, отметив — по справедливости! — что этот артист, режиссер, прозаик, поэт, пушкинист, так называемый организатор культуры (не позабыл ли я чего-то еще?) стал необходимой фигурой нашего, выразимся скромно, культурного обихода, отмечу и то, что эта почтенная сумма еще не является чем-то поистине уникальным. А ведь есть основания говорить и о некоем, представьте себе, феномене этого десятиборца культуры.
       Отважно жертвуя чувством юмора, назову-ка это психологической реинкарнацией. Впрочем, снижая пафос, лукаво добавлю: независимо — ну, почти так — от того, что сам в дружеском бытовом общении нет-нет да и наблюдаю неизживаемые племенные черты артиста. Актера…
       «Холодным пламенем» назвала Ахматова (к Рецептеру, кстати, благоволившая) «лайм-лайт», попросту — свет театральной рампы; назвала как символ публичности, для поэта соблазнительной и опасной. Есть и другой вариант, жестче: «позорное пламя», что заставляет сопрячь смысл стихотворения «Читатель» (1960) с отзывом Анны Андреевны о молодых поэтах 50—60-х, завоевавших стадионную, не то что эстрадную, славу. Это, сказала она, «другая профессия». <…>
       
       Что из этого — возвращаясь к Рецептеру как прозаику и стихотворцу — следует? Главное, впрочем, чего не следует: будто он в этом смысле лучше-хуже кого бы то ни было. (Лучше — кого? Ведь не Окуджавы, которого сама по себе гитара выводила к рампе.) И все же…
       То, что столь явственно пробудился (и когда? на шестом десятке!) талант истинного прозаика, разумеется, неожиданность. Даже для близких людей. Неожиданнее, однако, другое: это — неактерская проза, при том, что подножный материал — самый что ни на есть «актерский». Даже если в романе «Узлов, или Прощание с Казановой» сквозь героя явно просвечивает грандиозный сосед по гримерке Павел Луспекаев.
       Что такое «Ностальгия по Японии»?
       Напомню: фабула — поездка товстоноговского БДТ в Японию. Трагикомические подробности с перевесом в комизм: кого взяли, кого не взяли, че€м запастись, что€ привезти. Как вдруг ударение резко смещается в сторону «траги». «Наши» сбивают южнокорейский лайнер. Предвкушаемый триумф оборачивается бойкотом «советских» и жгучим чувством безвинной, однако, вины.<...>
       Рецептер сумел оказаться на уровне драмы, в которую ввергла действительность. Роман, начатый почти беззаботно, вместил многие судьбы, подчас переломанные. Или хотя бы не соглашающиеся быть гладкими — отчего самыми нужными для романа героями, помимо рассказчика «артиста Р.», «отщепенца Р.», стали изумительная Зинаида Шарко, нарушительница правил, и Григорий, Гриша Гай, который самой страшной болезнью своей внес дисгармонию. Не дал беспечной интонации первых страниц восприниматься с доверием.
       Конечно, идеальный читатель, которым мне, как и многим, стать не дано, — тот, для кого имена Шарко, Стржельчика, Лаврова, наконец, Товстоногова не говорят ничего. Для кого они просто персонажи романа, хотя б и «гастрольного», пришельцы из «второй реальности». И, конечно, незабвенному Грише Гаю, прочитавшему стихи Рецептера о себе самом, просто было ответить на вопрос, не возражает ли он против их публикации: «Конечно, Воля, если хочешь — печатай. Я ведь понимаю, что это уже не совсем я, а твой литературный герой». Стихи-то — любовно-дружеские, а реакцию иных прототипов (и нас, ангажированных так или иначе) легко представить совсем другой. Но тут ничего не поделаешь: некогда и Левитан рассорился с Чеховым из-за «Попрыгуньи».
       В любом случае, как и положено в «настоящей» прозе, здесь, по авторскому словцу, сущее и подножное — то, что «поставляет натуральную пищу читательскому воображению». Натуральную — но пищу, не больше того. Сырой, так сказать, продукт. Ведь и сам ведущий рассказ — не совсем тот Владимир, Володя, Волик Рецептер, которого я знаю, кажется, как облупленного, а и «артист Р.», еще существующий в границах повествования как «одна семидесятая» золотой команды, и тот, кто с подозрительной безошибочностью знает, какой проделает путь: «Если в будущем у меня станет отваги, я погублю актерскую карьеру и покаянным отщепенцем сяду за письменный стол…»
       Сел. И встал из-за стола другим человеком. Чему не перестаю удивляться.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera