Сюжеты

ВСЕ ДОРОГО, ВСЕ БЛИЗКО, ВСЕ НЕСЛОЖНО

Этот материал вышел в № 82 от 03 Ноября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Камчатский дневник Когда умирает деревня — это значит, что люди уехали в город. Они не исчезли, просто изменили свой образ жизни. Когда умирает научная станция — это значит, что из города сюда некому ехать. Вот тогда вместо УЧЕНЫХ приходят...


Камчатский дневник
       

     
       Когда умирает деревня — это значит, что люди уехали в город. Они не исчезли, просто изменили свой образ жизни.
       Когда умирает научная станция — это значит, что из города сюда некому ехать. Вот тогда вместо УЧЕНЫХ приходят НАУЧНИКИ.
       И самое страшное: утраченную из-за отсутствия денег научную школу с помощью денег не восстановишь — прервана связь поколений...
       
       Я поехала на Камчатку, чтобы увидеть его еще хоть раз. Он называл меня «эмбрионом». Я к нему — на «вы» и по имени-отчеству. Разница между нами большая: тогда мне было пятнадцать, ему — под семьдесят. Я — сопливый подросток. Он — ученый. С мировым — в своей области — именем.
       …Мы сидим в его «гнезде» — в коммунальной питерской комнате. Он ершистый такой. Борода клочьями. «Я, — говорит, — на брадобреях экономлю — сам себя». Это, кажется, первая его фраза после приветствия.
       Чудеса начинаются с порога — дверь из камней, ракушек и морских звезд. От двери по паркету — протоптанная дорожка к столу у окна. Все остальное пространство до высоченного потолка занято книгами, камнями, древнегреческими черепками… А огромных красивых кораллов, которые он привез с Дальнего Востока, уже нет — загнал, когда совсем нечего было есть.
       — Но вот на что у меня никогда не поднимется рука даже с голодухи — это на книги.
       Морские ежи, пробитая немецкая каска, череп акулы… Ну конечно! Акулы — его специальность. Причем древние акулы. Он — палеоихтиолог.
       — От акул остались только окаменевшие зубы. Вон у меня целый шкаф этих зубов. Им по 150—170 миллионов лет. Но это мелочи. Вообще, вся моя коллекция в Москве — в Дарвиновском музее.
       — А это что за каменюга? — На столе стоит глыба высотой с полметра.
       — Это не каменюга! Это древнее азиатское надгробие, ему три тысячи лет — из экспедиции припер.
       …Из окна видны огромные тополя. На них живут вороны. Он очень любит за ними наблюдать. Уже лет семь он не выходит на улицу — только по коммуналке на костылях. Он очень занят, на счету каждый час. Надо закончить составление энциклопедии. И еще — написать минимум две научные книжки. А сколько надо книг прочитать! Ну и, конечно, стихи — он их пишет, сколько себя помнит.
       Какие у него глаза! Совсем хулиганский дед. Родная душа! Через час мы уже на «ты». Вот и познакомились.
       …Мы были большими друзьями. Иначе и быть не могло — слишком много общего. Мы дружили четыре года. Папой я его так ни разу и не назвала. Он был Другом. Папа мне тогда был и не нужен.
       Он умер в свой день рождения. Ровно в 71 год. Умер довольным, мне кажется. Ждал гостей с подарками…
       

      
       «Камчатка» — это, наверное, самое волшебное слово, которое я от тебя слышала. Оно было каким-то совсем твоим. Папа! Я не видела более свободного человека, чем ты. А «Камчатка» было твоим самым свободным словом — я так чувствовала.
       Ты там работал. На биостанции «Радуга». Ты туда сбежал, если хочешь. Из Ленинграда, из Москвы, даже из Владивостока. Там была Свобода. Свобода в тебе и во всем.
       Я ехала к тебе (или с тобой?) на «Радугу». Это же твои слова — «вкраплен в Камчатку». Ты так говорил про другого человека. Я так чувствовала про тебя.
       И ты всегда был рядом. Мы были на Камчатке вместе. Ведь прежде всего это была твоя Камчатка, а только потом моя. Были твои слова, твои рассказы, твои стихи, наконец.
       Ты называл ее «родиной дорог». Это очень точно. Моя дорога на «Радугу» была долгой. Я ведь тоже на Камчатке работала. Пусть моя работа — не наука, как ты того хотел. Журналистика. Прости.
       Многое было мне уже знакомо благодаря тебе. Но это был не эффект дежа вю. Нет, это было узнавание.
       Я видела взмах крыльев огромной птицы — белоплечего орлана. Я видела «на нересте кеты червонной спинки», да и не только кеты — в это время как раз шел нерест лосося. Я видела «медведя — крупную породу». Один был совсем молодой, увидел нас, испугался до смерти и удрал. Другой, любопытный, был постарше. Он встал на задние лапы и замер, разглядывая нас. Потом тоже удрал, но не так поспешно, как первый, а величественно как-то удрал, не торопясь. Удалился…
       А какой в камчатской тундре кочкарник, папа! Мягкий, с удивительными запахами и вкусной прошлогодней брусникой. Кладешь голову на одну кочку, ноги — на другую и балдеешь. Пока действует средство от гнуса.
       Я видела твои «роскошные корявые каменные березы». Ты называл их пьяными. Ты говорил, что они стекают по холмам. Это правда. А в гору бредут войска шеломайника в «поношенных рыжих кирасах». Я видела моря нежной таежной лиственницы, камчатские дубы и осины — они правда иные, как ты говорил.
       Я видела кусты голубики, на которых совсем не видно листьев. Я бродила по полям самой вкусной ягоды на земле — княженики.
       «Здесь всадник спрячется в траве» — вспоминала я твои слова, когда над моей головой смыкались гигантские камчатские растения.
       Ты рассказывал, как дымит Ключевская: иногда легкой белой струйкой, а иногда как будто на ее вершине сидит маленькое белоснежное облачко. Я ее видела! Она дымила.
       Буйная камчатская природа. И такие же буйные свободные люди.
       Ты говорил, что вы на «Радуге» были «отобраны скитаньями». Что Камчатка вас не просто сдружила — породнила. И не столько сопками и туманами, сколько «тем, что загадка — все: от болот до вершин облаков».
       
       Главным здесь, конечно, был не папа. Главной была молодежь. Яркие, энергичные — им всем не было и тридцати. Но были у них и Учителя — такие, как папа, уже корифеи в науке.
       Сначала жили просто в палатках. Потом построили дома: несколько лабораторий, общежитие, баню. Получился довольно большой научный городок. Строили все сами. Папа даже придумал красивый образ: когда они стелили толь на крыши, он сказал, что к «Радуге» «прирастают полоски». Это было тридцать с лишним лет назад. Тогда в сезон их, вместе со студентами и аспирантами, собиралось на станции до 50 человек.
       …Второй месяц я на полуострове, а до «Радуги» еще не добралась. И вот моторка летит от устья Камчатки вверх, поворачивает в протоку, соединяющую реку с озером Азабачье. Вот они! «Радужные» избушки! Я сразу их узнала. Как будто вернулась.
       На мостки выбегает Петр Григорьевич — он из той молодежи, они его звали Пит. Я тоже его буду так звать. Он теперь директор «Радуги». От мостков поднимается деревянная дорожка — к избушке.
       На крыльце — женщина. И я ее узнала! Видела на старых папиных черно-белых фотографиях. Тамара Евгеньевна. У папы даже стихи про Камчатку есть, посвященные ей. Это там: «Вот несколько домов, водою окруженных; / и лампочки горят, и дремлет лес кругом; / но лампа не одна, их сотни здесь, зажженных / руками жесткими…».
       Дома есть. И вода есть. Удачное место: «Радуга» стоит на узкой протоке, через которую из Камчатки в Азабачье идет на нерест лосось. И рыбу еще не выбили всю. А вот лампочки… Какая там сотня! Несколько штук, и горят очень редко — дизель дорог.
       Мы садимся за стол. Все немного робеем. Жена Пита Люда приносит огромную кастрюлю с ухой. Появляется бутылка водки. Вспоминаем папу. Те времена. Пит, Люда и Тамара Евгеньевна хором перебирают всех «строителей», их судьбы… Становится тяжело.
       Спасает Тамара Евгеньевна:
       — Хочешь, прогуляемся вместе по «Радуге»? Я ведь давно здесь не была…
       Идем от избушки к избушке.
       — Смотри: открыто! — Тамара Евгеньевна толкает дверь. — Это было общежитие. Вот здесь жил твой папа. Только раньше было окно. Он учил нас морфологии. И я помню, мы так увлеклись! Все мыли рыбьи кости. Мы называли это «Клуб 100 черепов».
       Идем из комнаты в комнату. В каждой — печка, кровать, письменный стол и книжные полки. Они не пустые. Приезжали ведь на несколько месяцев, привозили книги с собой, оставляли. Много книг по биологии, но художественных все же больше. В основном классика. А еще много литературных журналов конца 80-х.
       — А это каминный зал. Мы здесь собирались по вечерам. Пели. Танцевали. Пол вздулся — уже не потанцуешь.
       Она не была здесь 15 лет. И сейчас попала случайно. Иностранцы заказали статью, оплатили поездку. Тамара Евгеньевна — единственный ученый, посетивший «Радугу» в этот сезон.
       Науки здесь больше нет. И ученых нет. Есть недалеко станция с ведомственными ихтиологами, но ведь их учеными никто не называет. Научники! Емкое слово. От их прогнозов зависят размеры квот, а сами они зависят… Да черт с ними!
       Мы поехали на Азабачье. «Все дорого, все близко, все несложно» — это папа про озеро. Я хотела добавить: все грустно, тяжело и пусто. Но грусти не было. И тяжести. И пустоты. А чуть позже почему-то наступило успокоение. И появилась надежда.
       
       Пит посадил меня в лодку, и мы поплыли по протоке, пересекли Камчатку и вошли в реку Радугу — вот откуда название биостанции.
       Церковь была видна издалека. Маленькая, деревянная, на высоком берегу, она не терялась в камчатских просторах, а наоборот — подчеркивала их свободу.
       Мы причалили к мостику под небольшим домом. Навстречу выбежал мальчик — сын смотрителя церкви.
       — Родители дома? — спросил Пит.
       — Нет. Уплыли в поселок.
       — Откроешь церковь, покажешь? — Мальчик кивнул.
       Внутри было тихо, хорошо, светло. На стенах висели репродукции икон. Вкусно пахло деревом.
       А перед нами стоял маленький мальчик. Максим. Ему 12 лет. Он рассказывал нам историю. Раньше здесь была столица Камчатки, ее основали казаки. Теперь от древней столицы ничего не осталось, кроме церкви и кладбища. Когда в начале 90-х сюда пришли реставраторы, земля была по окна. Церковь выкапывали, разбирали, поднимали…
       Мы его не перебивали. Хотелось слушать бесконечно. Он говорил ясно, чисто, коротко.
       Бледный, худенький, курносый, весь в веснушках. Он стоял перед нами, серьезный, даже немного строгий, и рассказывал… А я вспомнила нестеровского отрока Варфоломея — похож.
       Потом мы шли на кладбище. Максим то и дело наклонялся, трогал разные травинки, листочки, называл их имена.
       — Тебе здесь не скучно?
       — Нет.
       — Что делаешь?
       — Рыбачу, силки на зайцев ставлю. Книги читаю. Если бы не школа, я бы здесь всегда жил.
       — А какие книги?
       — Раньше любил приключения, а теперь научные читаю.
       — ?
       — По истории и математике.
       — А предмет какой в школе любишь?
       — Труды.
       Кладбище Максим показывал как-то бережно. Подошел к одному памятнику, протер ладошкой фотографию.
       — Это полковник, фронтовик. Умер в 50-м году. — Слово «фронтовик» Максим произнес так, как будто это был его дед.
       Потом мы бродили между трухлявых казачьих склепов и часовен.
       — Видите: перекладина у креста отвалилась. Нужно обязательно восстанавливать, реставрировать. А еще много безымянных могил. Но ведь есть еще пожилые люди — можно у них спросить, узнать.
       После кладбища он пригласил нас в дом и угощал чаем. Вдруг вскочил и достал откуда-то из-под кровати коробочку. В ней лежали каменные наконечники для стрел, инструменты, грузила. Это он сам нашел — рядом есть стоянки древнего человека.
       — А ты был на Азабачьем?
       — Нет. А что там?
       — Красиво.
       — А здесь что, некрасиво?
       Мне нечего было ответить. Я вообще с каждым вопросом казалась себе все глупее и глупее. И вдруг меня осенило:
       — А может, ты устроишь здесь раскопки, соберешь музей, будешь директором? И кладбище восстановишь! Максим! На тебя вся надежда.
       — Почему только на меня? — он растерялся и впервые посмотрел мне в глаза.
       — Потому что ты здесь один. — Я испугалась своих же слов и добавила: — Пока один.
       Мы попрощались. Сели в лодку. Начинал накрапывать дождь. И вдруг он выпалил:
       — А ведь там, на материке, некоторые путают Камчатку с Чукоткой!
       Я не стала ему отвечать. Там, на материке, некоторым нечего путать, Максим! Они не знают ни того, ни другого.
       Мы отплыли немного. Дождь пошел сильнее. Мотор заглох. Мы долго не могли его завести. А Максим все стоял на мостике. И не уходил. Смотрел нам вслед. Провожал. Под проливным дождем.
       
       Я еще была на Камчатке, но уже начала тосковать по ней.
       — Откуда ты знаешь, что ПОСЛЕ будешь тосковать? Зачем ты себе придумываешь?
       А я знала. У меня и ДО так было. Камчатка была не только мечтой. Это еще была и тоска.
       — Так оставайся!
       Я колебалась. Думала.
       Нет! Я поеду. У меня там дом — в Ленинграде. Папин дом.
       Там все как раньше. И дверь из камней, и книги, и морские ежи… Ну разве что камчатских камней и ракушек теперь прибавится.
       Ему бы понравилось.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera