Сюжеты

ЖИВИ, ПАЦАН!

Этот материал вышел в № 84 от 10 Ноября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Эпизод из жизни собственного мента «Новой газеты» Первый раз всю зыбкость границы между жизнью и небытием я ощутил в Новой Шульбе, крохотном районном центре. Там все было по-домашнему. Паслись гуси во дворе отделения милиции,...


Эпизод из жизни собственного мента «Новой газеты»
       
       Первый раз всю зыбкость границы между жизнью и небытием я ощутил в Новой Шульбе, крохотном районном центре. Там все было по-домашнему. Паслись гуси во дворе отделения милиции, разместившегося в бывшей барской конюшне. Густой аромат наваристого борща доносился из бухгалтерии, совмещенной с отделом кадров и секретариатом: кассирша Ниночка подрабатывала поварихой, наливая каждому всего за 15 копеек тарелку с «горкой» и добавкой.
       Садовский, лучший тракторист Новой Шульбы, страдавший запойным пьянством, как-то буднично, по-семейному, учинил кровавую свою разборку с сожительницей Лизой Полуэктовой. То, что погуливала она с начальником машинно-тракторной мастерской Арнольдом Гейнцем, ни для кого в деревне секретом не было. Но и Арнольд Генрихович на загулы Паши Садовского смотрел сквозь пальцы. С них-то, точнее — без них, у Полуэктовой все проблемы и пошли. Напившись, Паша обычно отсыпался. А тут сожительницу во дворе поймал, правую руку к колоде придавил и отрубил наискось половину ладони.
       Не только юристам, но и всему мужскому населению Новой Шульбы дело казалось абсолютно понятным: догулялась Лизка до самой до беды. Но и Пашка тоже хорош. Нет бы навешать, как положено, «крендюлей». А он сразу за топор. Непорядок!
       Садовский участковому Гришунину сдался сам. Стянул вначале обрубок вожжами, чтобы лишившаяся чувств Полуэктова кровью не истекла. Нашел в кладовке «Московскую», припрятанную запасливой сожительницей к майским праздникам. Опустошил ее из горла и пошел к лейтенанту с повинной. Гришунин привез задержанного в мотоциклетной коляске:
       — Принимайте Анику-воина, обрабатывайте!
       А чего тут было обрабатывать? Полная, можно сказать, очевидность. Дежурная рутина. Полуэктову в больнице допросил и на медицинское освидетельствование в Семипалатинск отправил. Хотя и так было понятно: тяжкие телесные со стойкой утратой трудоспособности.
       Садовский ничего не отрицал и повторял монотонно:
       — Моя вина. И она виновата.
       Окровавленный топор, по уму, надо было криминалистам в областной центр тоже отвезти. Но — конец первого квартала! Итоги по направленным в суд делам требуется подбить. Прокурор каждый день поторапливает:
       — Давай-давай, Золовкин, получай справку о прежних судимостях, предъявляй обвинение по части второй статьи девяносто третьей, а я заключение и без твоей экспертизы подпишу.
       Да и Нариман Окапович, начальник райотдела, над душой стоит:
       — У нас тут по раскрытию тяжких — недобор, понимашь! Чего тут еще выяснять, понимашь? Все понятно, пиши быстрей! С судьей, понимаш, я уже договорился.
       Сижу, пишу.
       
       Кабинет у меня был угловой, самый дальний. За окном полураспахнутым, незарешеченным сходит последний снег, пробивается нежная травка на взгорке, темная ленточка леса тянется по берегу Иртыша. На самой окраине села расположен наш райотдел, тихий и сонный. И район Новошульбинский весь такой маленький, смирный, для начальства областного незаметный, в плане карьеры милицейской абсолютно бесперспективный.
       — …Обвиняется в том, что, будучи ранее судимым, находясь в нетрезвом состоянии, на почве личных неприязненных отношений, 17 апреля 1975 года…
       Отрываюсь от клавиш трескучей как пулемет машинки. Бросаю взгляд на подследственного. И — цепенею! Садовский уже не обвисает на стуле, согбенный и безучастный. Бесшумно распрямился во весь свой двухметровый рост, занес надо мной тот самый топор, что поленился я, сачок эдакий, отправить на биохимическую и трассологическую экспертизы. И так беспечно прислонил к тумбе казенного стола между собой и арестованным. Еще мгновение — и хрястнет теменная кость, распадется череп на половинки. Такое уже было по делу Супонина. Или в драке между бородулихинскими и шульбинскими? Нет, точно, это Супонин по пьяной лавочке развалил надвое башку Заикину.
       Блин, заляпает сейчас мозгами дело, как его потом прокурору нести! — бьет в виски еще одна дурацкая мысль.
       
       Я понимаю, что сейчас меня зарубят, сейчас меня не станет. Понимаю, но в свои неполные 23 года совершенно не верю этому. Надо бы отшатнуться, попробовать отшвырнуть от себя стол или массивный «Ундервуд», загородиться хоть чем-то… Или хотя бы сделать блок левой рукой — она к топору ближе. Под углом к его руке и обязательно не под лезвие. С одновременным шагом вперед, подныриванием и «ослаблением противника путем удара пяткой либо носком сапога в голеностоп или коленную область».
       Только какая тут, на хрен, «коленная область»! Мои ноги, ставшие вмиг ватными, застряли между канцелярскими тумбами. И потом — от взлетевшего топора, как от опускающегося лома, нет приема!
       А Паша свое дело знает. Паша рубит наверняка. С одного замаха. Особенно когда озвереет. А с чего это он тогда озверел? Напившись, всегда мирно спит. А тут Полуэктова разбудила, потребовала сапоги, грязью заляпанные, снять, раздеться. Он ей:
       — Ты лучше Гейнца своего раздевай!
       Она, дура:
       — Да уж лучше культурного человека, чем такую, как ты, пьянь.
       Паша догнал ее во дворе. Поволок в избу. Лизка рванулась в сторону, закричала. Паша от сопротивления, по его собственному выражению, стал звереть. Точно, «от ее криков и сопротивления я как будто озверел, голова стала мутная…».
       Отшатнусь я сейчас, подам голос. И зверь этот самый в моем смирном обвиняемом окончательно возьмет верх.
       Стараюсь не двигаться. Приказываю рукам не заслонять беззащитной головы.
       — Хорошо, Паш, что ты вещдок этот с дороги убрал. Поставь-ка топор вон к той стенке.
       И — утыкаюсь носом в машинку. Какая же она старая и замызганная! Сто раз себе говорил: надо почистить. Когда теперь успею?
       Прровшшыдсьт… Господи, чего это я печатаю в постановлении о предъявлении обвинения? Такой важный документ в деле! Как я его завтра Кравченко понесу? Прокурор у нас хотя и слабо пьющий, зато крепко придирчивый. Заставит все переделывать. А то и на ДС, дополнительное расследование, направит.
       
       Как же громко клацают клавиши! Но слышу все. Вот под низеньким окном победно загоготал гусак Вася. Сволочная птица! Мужиковского, старшего и единственного на район опера БХСС, не трогает. Толика Тарасенко, добродушного нашего сыскаря, обожающего жареную гусятинку, боится. Даже сержанта Шалыгина, периодически разгоняющего в разные стороны стаю своим мотоциклом «Урал», предпочитает огибать стороной. А меня постоянно щиплет за лампасы. Портит казенное имущество. Не уважает следствие ни с какой, блин, стороны…
       Ллулкшшарыз… Странно, но я все еще попадаю в какие-то буквы, все еще слышу чириканье воробьев за окном. Садовский, наверное, тоже их слышит. И, возможно, оглядывается на ленточный бор вдали. Он успеет туда добежать без проблем. Дежурная часть — в другом конце конюшни. Зато Мужиковский — через глинобитную перегородку. Но какой борец с хищениями социалистической собственности после обеда будет сидеть в кабинете? Наверняка опять угощается на халяву в райпо. Или пытается обхватить необъятное — свою давнюю любовницу Дору Дормидонтовну из сельмага. У них это называется «контрольная закупка с выездом на место». Интересно, до какого такого места могучей Доры Дормидонтовны этот ненасытный Мужиковский уже доехал?
       
       Господи, как много и как стремительно копится всякого хлама в «шкафу», который сейчас будут разбивать вдребезги! Но почему он не бьет? И почему заскрипел стул напротив? Я смотрю на Садовского. Он с каким-то диковатым изумлением смотрит на меня. И уже сидит. Топор прислонил к стенке, как я и попросил.
       Стараясь не суетиться, очень неторопливо беру вещдок, медленно запираю его в железный ящик, напоминающий сундук, ключ от висячего замка заталкиваю поглубже в галифе, делаю долгую паузу и только потом зову по внутреннему телефону дежурного по райотделу. Боже, как же Яшка Шалыгин бесконечно долго топает по коридору!
       Но вот Садовского уводят. Студеная колодезная водица льется за воротник, попадает на китель, на погоны. Зубы стучат о горлышко мутноватого, давно не мытого графина. Нет приятнее в мире посуды! Нет вкуснее в жизни воды! Водку, жаль, пока пить не научился. Ох и вмазал бы сейчас! А может, и хорошо, что трезвый. Сроки ведь поджимают. Квартал кончается. Дело прокурор ждет. Вот только справку о судимостях получу…
       Через неделю пришла из Актюбинска копия приговора. 20 лет назад, в моем как раз возрасте, Садовский отрубил голову жене. И покалечил топором дочку. Приревновал дико, незаслуженно. Все время думал: трехлетняя Настенька не от него. Девочка осталась хромой, воспитывалась в детдоме, с отцом больше так никогда и не свиделась.
       — Меня бы ты тоже, того?.. — спросил я Садовского перед самым судом.
       — А х… его знает, — пожал он плечами. — Скорее всего. Свободы сильно захотелось. Но ты ведь не дернулся. Не пикнул даже. Все как-то не так у тебя получилось, начальник. Голову мне подставил. Я ж не зверюга какая. Вот если бы побежал, тогда точно…
       Уже под конвоем, на выходе в судебный зал, Садовский обернулся, выдавил среднее между улыбкой и ухмылкой:
       — Папирос принес бы, лейтенант! Как… подарок за подарок. И потом это… Жить будешь до-олго, пацан!
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera