Сюжеты

ДВУХГОЛОВЫХ ОРЛОВ НЕТ!

Этот материал вышел в № 84 от 10 Ноября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Индустрия русских ястребов в глухом Подмосковье Это место странное: близкое от Москвы и одновременно глухое. Безлюдье, покато уходящая в небо земля, высокие, в человеческий рост, заросли серой травы, обширная вода с торчащими из нее...


Индустрия русских ястребов в глухом Подмосковье
       

      
       Это место странное: близкое от Москвы и одновременно глухое. Безлюдье, покато уходящая в небо земля, высокие, в человеческий рост, заросли серой травы, обширная вода с торчащими из нее стволами деревьев. За черно-белым шлагбаумом, на холме, кладбище автомобилей — грузовик с оторванным крылом, джип с кабиной, набитой хламом, — и большая изба с подслеповатыми окнами. Я вхожу в ворота, меня облаивает гулким лаем сидящий на цепи ротвейлер, и бросается под ноги маленький фокстерьер по имени Рекс...
       На раскисшей под дождем площадке, на деревяшках, обитых поверху кусками зеленой ткани, сидит множество птиц с изогнутыми клювами и большими когтистыми лапами. Фокстерьер весело бежит между ними, и они не обращают на него никакого внимания, но мое появление вызывает в них волнение: ястреб кричит острым, пронзительным звуком, канюки рвутся вверх и натягивают веревки, которыми привязаны к деревяшкам, черный сокол жмется к стене, когда я подхожу к нему...
       Чуть дальше, в высоких вольерах, обтянутых сеткой, молча и угрюмо сидят орлы. Их большие тела темнеют в сыром осеннем воздухе. На птичий переполох они глядят отрешенно и бесстрастно, как существа с другой планеты.
       
       Ястреба, который отзывается на мой приход пронзительными криками, зовут Кузя, и он связан незримыми нитями с Надеждой Михайловой, которая сопровождает меня в моих прогулках между рассаженными на деревянных чурках птицами. По специальности она биолог-охотовед. Она ходит между вольерами в теплой куртке в голубоватых камуфляжных разводах. Это она выкормила ястребенка Кузю мясным фаршем, а затем учила всему, что должна уметь птица.
       У Кузи желтые глаза, и Надежда утверждает, что умеет по выражению глаз предугадывать его поступки. «Мимики у птиц нет, а выражение глаз есть», — говорит она, и ей стоит верить: она проводит здесь, в соколином центре, семь дней в неделю, но от птиц не устает: дома у нее живут сейчас два сычика. Я заглядываю ястребу в глаза и не вижу там ничего, кроме оранжевого безумия.
       Ястребиные глаза сияют электрическим огнем, в них есть что-то неземное. Но такие глаза не у всех птиц — встречается и нечто совсем другое. Мой тайный любимец в этой компании — черный сокол, который при моем появлении никогда не кричит, но всегда испуганно жмется к стене. Я наклоняюсь к этому испуганному комку перьев весом 800 граммов — у него удивительные черные глаза, исполненные человеческой чувствительности. Как описать эти глаза? Они робкие и печальные. Именно эти два слова, кстати, использовал Стендаль, когда писал о глазах любимой женщины.
       
       Люди занимаются в жизни самыми разными вещами — выдвигаются в Госдуму, сколачивают состояния, торгуют нефтью и автомобилями, вышивают крестиком, играют на бульварах в шахматы и выращивают птенцов. В придуманной человечеством иерархии одни занятия стоят выше других, и президент чего бы то ни было — страны, банка или фонда — находится в такой иерархии выше дворника или учителя, но на иных, божественных весах работают совсем иные гирьки и выходит совсем иной результат. На этих невидимых весах любое занятие имеет свой неповторимый вес и смысл, и одно никогда не хуже другого, и тревоги большого человека, на котором сосредоточено внимание миллионов, может быть, весят совсем не больше, чем волнение невысокой женщины в камуфляжной куртке, учащей летать ястребенка Кузю.
       «Вначале это было маленькое беззащитное и несчастное существо, покрытое пухом, которое не могло еще стоять на ногах», — говорит Надежда. Ее рассказ о птицах всегда спокоен и размерен, слова она ставит несуетливо, будто кладет кирпичик за кирпичиком. А что было потом? «Потом — птица вынашивается на руке, чтобы она знала, что рука в перчатке — это такое место, где ее накормят и где ничего ей не страшно. Потом учат переступать на перчатку, за это ее поощряют, как собачку, мясом. Но птица не будет никогда вести себя как собака, ее нельзя приучить в любой момент исполнять команду «ко мне», — оговаривается она. — Первый полет птицы, когда отпускаешь ее со шнура... у тебя замирает все внутри. Уверенности, что птица вернется, никогда не может быть. Потому что может случиться все что угодно. Птица может испугаться чужой собаки либо человека. С ястребом чуть попроще, потому что он летит чаще всего до ближайшего дерева и там садится. И его легче найти. Но бывает так, что птица взыграла, и ты можешь целый день за ней ходить, и она к тебе не сойдет».
       
       Животными Надежда Михайлова занимается с детства, но что значит здесь слово «занимается»? Это слово предполагает в русском языке некоторые согласования — «заниматься чем-то для чего-то, с какой-то целью», — но честолюбивой или меркантильной цели я в ее занятиях увидеть не могу. Она занимается птицами не ради денег (их здесь платят мало) и не ради ученой степени (институт, заочное отделение, она окончила, уже работая в соколином центре), а ради самих птиц. «Работать здесь можно, только полюбив это дело, — объясняет она на своем простом, конкретном языке. — Почему любишь — ответить невозможно. Любишь, потому что любишь. У меня было много разных животных всегда. С братом мы часто с улицы больных голубей притаскивали. А однажды принесли мне как-то маленького воробьеныша, я его выкормила. Получилась самочка. Потом она влилась в стайку и улетела. И вот представьте... я живу в большом девятиэтажном доме со множеством окон. Я очень удивлялась, что она к моему окну возвращалась каждый день».
       Эта детская любовь к живым существам не закончилась у нее с детством. Уже работая в соколином центре, она была однажды в командировке в Калмыкии, на хуторе, где живет егерь. Водоемов в степи нет, и поэтому нежеланных щенков там не топят, а закапывают в землю. Так поступил и егерь. Но собака заметила место, куда он отнес щенков, и вырыла их. «Иду — кто-то на меня рычит. Смотрю — никого. Делаю шаг — опять рычит. И потом вижу: железный перевернутый ящик, и он там, как в норке, — месячный, маленький...». Щенка, побывавшего в подземельях Аида и чуть не оставшегося там, она сунула за пазуху своей теплой камуфляжной куртки и увезла с собой — он вырос среди птиц в соколином центре. Это он, фокстерьер Рекс, весело выкатывается мне под ноги, когда я вхожу в ворота...
       Этого фокса, судя по всему, не печалят ни плохая погода, ни иные обстоятельства его собачьей жизни. Его можно понять: он находится в веселом настроении гуляки, которому море по колено, в легкомысленном состоянии существа, у которого смерть позади.
       
       Обстановка тут простая: низкий стол, лавки, закопченный чайник, тусклая голая лампочка под потолком. Москва с ее освещенными фасадами и лихорадочной толпой лежит в нескольких километрах отсюда, но кажется — в сотнях световых лет. Тут, на этом небольшом клочке земли, осененном деревьями, какое-то особое пространство и время. Звери, возможно, чувствуют это. Их притягивает сюда — не только птиц.
       «Собак у нас здесь много, и ни одну из них мы специально не заводили, — говорит Надежда. — У нас есть овчарка, которая несколько лет назад пришла к нам вся окровавленная. Судя по следам крови, пса убить хотели. У него был перелом основания черепа, сломана челюсть, но он выздоровел и вот уже три года несет службу, охраняет. Мы его называем Безбашенный Малыш. Ротвейлер тоже сам к нам пришел. Пришел и лег у забора. Хозяев мы найти не смогли. Так он и остался жить.
       Часто нам звонят и просят приехать: с хищной птицей что-то случилось. А тут однажды нам сообщили: волчата есть. Мы к волчатам никакого отношения не имеем, но люди очень просили подъехать посмотреть. Здесь недалеко, на МКАД, есть шашлычная. Видимо, кто-то вез в Москву волчат продать. Не продали, остановились перекусить и просто выставили на обочину ящик с двумя волчатами. Их случайно обнаружили и кидали им через щелки остатки шашлыка. Они были все заляпанные, все измазанные. Рахит у них начинался. Когда мы туда приехали, то поняли, что не забрать их просто нельзя... ну и забрали. Они потом выросли, волчицу мы пристроили, а волк так тут и живет».
       
       Истории, которые Надежда рассказывает, всегда просты, и в конце их никогда нет морали. Это интересная особенность ее речи. Потом, прослушивая то, что записалось на диктофон, я пытаюсь понять, отчего она так скупа в рассказах, отчего никогда не выражает эмоций и не делает выводов. Она ни на что не жалуется — ни на маленькую зарплату, ни на семидневную рабочую неделю — и обо всем говорит с ровным сосредоточенным спокойствием.
       Не знаю. Может быть, этой спокойной воле она научилась от птиц, собак и волков, от сосен с розовыми стволами, которые видит каждый день, от орлов, в которых есть мрачное величие царей древности.
       Ровным голосом, без видимых эмоций, она рассказывает, как однажды выращивала канюка. «Замечательно он летал, но однажды выбежала чужая собака, он испугался и улетел в деревья подальше. Я его ходила искала, искала... Нашла потом, — говорит она в своем лаконичном стиле. — Он сидит на дереве. Зову, он делает шаг и падает. Оказывается, пока мы его искали, ему из духовушки перебили крыло». И человек, сделавший это, был рядом — она увидела его сквозь деревья и подошла к нему. «Вы подстрелили птицу?» — «Да, я стрелял». — «Ты что, сдурел, что ли?»
       — Зачем он так поступил? — спрашиваю я.
       — Наши люди, — говорит она, — люди хорошие, русские люди, но у нас нету элементарного даже самоуважения. К сожалению. Мы к живой природе относимся по-свински. Просто по-свински. Неуважительно люди относятся и к себе, и друг к другу, и к природе.
       — Но почему? Почему так? Какая причина? — пытаюсь я вытолкнуть ее к каким-то новым для нее словам.
       — Трудно сказать. — Она вздыхает. — Вот не знаю. Мне трудно ответить на этот вопрос, потому что мне трудно понять, зачем люди заводят щенка, а потом выкидывают его. Или заводят котенка, поиграют, а потом выкидывают. Как можно объяснить, почему? Поднимается у них на это рука, — говорит она со вздохом.
       
       Поздний вечер. Я выхожу во двор. Холодно. День меркнет, из подслеповатого окошка избы сочится тусклый свет, идет тихий снег. Под черным стылым небом на первом снегу темнеют силуэты ястребов и соколов. Это зрелище явно не относится к современности: так выглядел соколиный двор лет триста пятьдесят назад, в царствование царя Алексея Михайловича... Птицы не спят — я чувствую, как от них исходит напряженное внимание к моим шагам, моим жестам. Вдруг темноту пронизывает крик ястреба Кузи. Он кричит длинно и пронзительно, в его криках есть что-то жалобное, детское, наводящее тоску, вызывающее сердечную боль...
       — Иду! — говорит Надежда с внезапной нежностью в голосе. — Иду-иду к тебе, мой маленький!
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera