Сюжеты

ТАНЕЦ С ГРАБЛЯМИ

Этот материал вышел в № 85 от 13 Ноября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Состояние умов в эпоху наступающего тоталитаризма. Половина россиян не догадывается, кто и зачем включил свет в конце тоннеля Наблюдательные люди согласятся, что у женщин нет кадыка. Не каждый, однако, может объяснить такое явление...


Состояние умов в эпоху наступающего тоталитаризма. Половина россиян не догадывается, кто и зачем включил свет в конце тоннеля
       

      
       Наблюдательные люди согласятся, что у женщин нет кадыка. Не каждый, однако, может объяснить такое явление природы. Я же, наоборот, могу. Неслучайно кадык называют «адамовым яблоком»: запретный плод костью встал в горле ортодоксального и осторожного Адама, совершенно беспрепятственно пройдя через пищевод и желудочно-кишечный тракт Евы. То есть как бы сама анатомия располагает женщину к греху и познанию, что, впрочем, одно и то же. Нет у женщин, как показывают репрезентативные вскрытия, и предстательной железы. Что позволяет женскому контингенту совершать грех познания до глубокой старости, наступая на одни и те же грабли буквально до гробовой доски.
       Возможно, необычайно сильное женское начало России, алогичное и вздорное (почему, собственно, ее и не понять умом), ставит нашу мать в такое странное, двусмысленное положение: с лица — великая мировая держава, с тыла — дурная феодалка с культурным арсеналом из заговоров, православной водки и автоматов Калашникова.
       И проклятье всех наших проклятых вопросов в том, что в России с ее граблями на гербе проблемы обладают волшебным свойством Феникса возрождаться из пепла, в который не раз превращались на наших глазах на различных площадях и полигонах.
       
       Самую эпическую по масштабам, бессмертию и неразрешимости русскую загадку я вижу в тяге народа и общества к так называемому тоталитаризму, а проще — к твердой руке, к Хозяину. 64 процента россиян, по данным ВЦИОМа, видят свое спасение в социализме.
       Как он нынче называется, красный праздник 7 ноября, — День Примирения и Согласия? Очень по-христиански. И очень по-русски. Именно этот день, узаконивший традицию самого кровавого в истории террора против любых проявлений свободы, принять за эталон гармонии. Зря, что ли, революционных матросов вел в белом венчике из роз сами знаете Кто.
       Свобода — не наш жанр. То, что Михаил Сергеевич Горбачев ушел со сцены «под стук собственных каблуков», говорит о нашей стране и о нас — уникальной общности советских людей — больше, чем письма протеста ткачих против Солженицына, безропотные «выборы» при одном кандидате, борьба с брюками, волосами и джазом, а также афганская и чеченская войны, вместе взятые.
       Года три назад на «Пресс-клубе», посвященном свободе слова, я сидела и думала: господи, какой позор. Вот они, мои коллеги, и не из последних. Упиваются своими успехами и открытиями в области гласности. И хоть бы кто вспомнил об акушере. О том, кто большими небрезгливыми руками вытащил их (нас) из поганой утробы партийной печати, что переходила все сроки, и плод (мы) по-тихому загнивал и уже хорошо пованивал. Будущий нобелевский лауреат, без шибкой помпы и лишней стрельбы, словно простой главврач или даже завотделением, он вошел тогда в операционную и собственноручно выволок нас, по уши в говне, прервал гангренозный процесс, прочистил нам рот и нос, дал шлепка и сказал: орите на здоровье. И мы с наслаждением заорали и завопили, и задрыгали ножками, и пустили ему на халат первую струю, и маленечко тут же и обгадили. «Ах ты, засранец, — сказал доктор, не ведая дурного. — Быть тебе четвертой властью». И вот четвертая власть, которую тогда еще не упекли в детприемник имени Дзержинского, словно хулиган-малолетка, передразнивает на своих профессиональных посиделках кубанский говор первого отечественного либерала и шьет ему развал государства.
       Да, не был Горбачев Пиночетом, столь популярным в рядах демократической прессы. И, будучи Горбачевым, а не Пиночетом, либералом, а не узурпатором, он пришел расхлебывать кровавую тоталитарную кашу, не выставив в авангарде карателей. Не сжег партбилет и не перевешал коммунистов. И вообще старался избегать крови, насколько это возможно на зоне. И потому святая великомученица Валерия не причислила его к лику святых же Звиада и Джохара, а, напротив, настойчиво призывала платить по счетам.
       Россия рыдала о Сталине и отнюдь не краснела за Хрущева и Брежнева. Россия все простила Андропову за дешевое пойло. Но слово «либерал» для России всегда было насмешливым и отчасти бранным — вроде как «интеллигент». Даже профессиональные диссиденты и правозащитники умудрились забыть, что «либерал» в прямом значении — сторонник свобод. И в какое место их засунуть, эти свободы, мы буквально терялись в догадках.
       
       Так в России образовалось «растерянное поколение», которое привело к власти традиционно самую непопулярную и самую влиятельную в этой стране силу — жандармерию. И, наступив на эти грабли, растерялось еще больше. Потому что за пятнадцать лет свободы, толком ничему не научившись, кое-чему наше (среднее) поколение успело разучиться: мы потеряли навык страха.
       Сегодняшний момент истины выглядит примерно так.
       По беспросветному лабиринту плутал загнанный беглец. И вот перед ним открывается прямой широкий тоннель, освещенный льющимся издалека светом. На радостях бедняга со всех ног кидается к яркой точке, постепенно разгибаясь на бегу и дыша наконец полной грудью. И упирается… в лампу на столе следователя. Бьющую, как и положено, в лицо.
       Тут растеряешься. Растерялась, само собой, и я. Страха-то уже нет, языки развязались, поводки отвязались, а тут тебе — опа: без паники, товарищи, всем стоять, бояться! А кто сильно смелый — тем сидеть. И в полной растерянности от этой передислокации я выхожу в астрал и с высоты птичьего полета пытаюсь как-то определиться во времени и пространстве.
       
       В великом фильме Эмира Кустурицы «Подполье» разворачивается грандиозная метафора подземного существования некоей страны, которая не знает, какие перемены происходят наверху, кто загнал ее в это измерение и как вообще выглядит белый свет. Абсурд вечной войны и непонятной, вязкой борьбы опрокинул в андерграунд не только внешний, но и внутренний мир, люди застряли в кромешном подсознании времени.
       Образ андерграунда, подполья тревожит меня с того дня, когда пятилетней, надоевшей старшим товарищам своей бесполезностью, мне поручили стеречь под старой дачей склад «оружия», да там и забыли — до жуткой паучиной ночи, пока не нашла бабушка.
       Намного позже я прочитала Достоевского и обнаружила открытый им феномен подполья как бытового явления в здании русского государства и русской души.
       Чудо инженерной мысли, нью-йоркский сабвей, начали прокладывать в 1871 году, за десять лет до смерти Достоевского. Он, как известно, пронизывает, опутывает весь мегаполис, расположен на многих уровнях (сабвей, а не Достоевский), поезда грохочут друг над другом, и жизнь там кишит темная, хотя одновременно и пестрая. Впрочем, как и у Достоевского. Мне он, разумеется, не понравился. Вы следите за моей мыслью? Это я опять и все еще о сабвее. Там темно, душно и запутано все так, что от бессилия уловить хоть какую-то систему в броуновском движении поездов я однажды даже расплакалась.
       По правде говоря, все это в равной степени относится и к писателю Ф. М. Достоевскому, русскому гению.
       Шизофреническая нью-йоркская подземка примирила меня с Америкой, повеяв родными бардаком и вонью. Душу, закаленную нищетой и хамством, американское богатство, достоинство и поверхностное радушие унижали. Чистый люмпен-интеллектуал Кавалеров на празднике жизни истеблишмента. Ибо зависть — то самое чувство, которое внушено совку генетически и позволяет ему (мне) свободно дышать только в условиях андерграунда.
       Чудо имперской роскоши — Московский метрополитен имени Л. М. Кагановича — В. И. Ленина — открылся, наоборот, в 1935 году. За восемь лет до рождения, допустим, Эдуарда Лимонова в городе Дзержинске в семье офицера НКВД. Там светло, просторно, весело и все подчинено простой евклидовой логике (в метро, а не в Дзержинске). Я люблю московское метро — единственное, что лично мне осталось от тоталитарного величия вскормившей меня (наряду с Лимоновым) эпохи.
       
       Если сабвей — символ андерграунда по отношению к «наземной» норме, то метрополитен — символ андерграунда как нормы. Не потому ли так пекутся метростроевцы о его красоте и максимальном удобстве? Нас ведь как учит большая по форме и неизменно советская по содержанию энциклопедия в томе «Медузы — Многоножка»: «При трассировании линий метрополитена учитывают необходимость регулирования людских потоков, разгрузки центральных направлений и освоения новых городских районов для более правильного и целесообразного размещения населения».
       Предвыборные дебаты в прямом эфире 7 ноября имели, в сущности, ту же цель. О какой свободе, если разобраться, стоял страстный треск? Именно о свободе (разгрузке) центрального направления от политической лимиты. Оппонента другого типа на новом витке демократии не знают. Грозное «посадить», «сажать» и даже «пересажать» так легко срывалось с депутатских уст, что особых сомнений в концепции правильного и целесообразного размещения населения в общем-то уже и не возникало.
       Когда меня попросили примерно обозначить тему заметки, я, дрожа от зависти к умным коллегам, взнуздала растерянные мозги и прогалопировала: «Состояние умов в эпоху наступающего тоталитаризма».
       Интерактивный Савик Шустер поставил вопрос иначе: ощущаем ли мы наступление этого пресловутого тоталитаризма? И родина-мать явила потрясающую картину гармонии: 50 на 50. Ни один интерактив никогда еще не давал такого результата. Абсолютно с равным основанием и успехом можно теперь говорить как о кнуте, так и о прянике. Половина граждан нашего родного государства не видит никаких изменений. Так, может, их и нет? А есть только некие ремонтные работы на радиусе «Баррикадная» — «Лубянка», где переход через Мост временно ограничен и особо растерянную лимиту разводящие людских потоков во избежание заторов сбрасывают в речку Неглинку, что несет свои воды глубоко в андерграунде…
       
       Довлатов вспоминает «отставного диссидента» Караваева, который двадцать лет провел в советских лагерях, выпущен по ходатайству Киссинджера и эмигрировал. И когда этот кремень столкнулся со свободой, он запаниковал. Его жизнь состояла из борьбы. Больше он ничего не умел. Я понимаю, почему 64 процента моих соотечественников ставят на социализм. Коварство подполья в том, что в нем теряешь ориентировку. И поэтому оно не несет никаких уроков, кроме одного: подполья же.
       «Где вы работали?» — спросили у одной дамы при оформлении пенсии. «Я вдова», — откликнулась та.
       Мы все отставные — даже не диссиденты, а диссидентки. Вдовы тоталитаризма, гальванизации которого не замечаем лишь потому, что в своем излюбленном подполье не заметили его агонии. Равнение на беспощадную Любовь Слиску и ее товарищей по партии. А которые чего-то такое почуяли, типа тухлого ветерка, первым делом схватились за карман. Темно же, как в ноздре. Тьма-тьмущая.
       А тут как раз прибыл освещенный штабной вагон, и вышел гарант, и объявил, что нет причин для паники и просьба всем оставаться на своих местах. И такой ослепительной уверенностью сияли его прозрачные глаза, уверенностью в себе и в нас, что невольно захотелось идти с ним в ногу. Но мы разучились, и это усилило нашу растерянность. И грех познания вдруг выпер кадыком из нашего горла. По крайней мере у половины вдовствующего населения.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera