Сюжеты

ЧИНОВНИК И ПОЭТ

Этот материал вышел в № 86 от 17 Ноября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Поскольку это один и тот же человек, он имеет право выступать против как чиновничьего плагиата, так и писательской политической графомании Вениамин ГОЛУБИЦКИЙ. Родился в 1957 году. Образование — юридический факультет МГУ. Карьерная фабула:...


Поскольку это один и тот же человек, он имеет право выступать против как чиновничьего плагиата, так и писательской политической графомании
       
       Вениамин ГОЛУБИЦКИЙ. Родился в 1957 году. Образование — юридический факультет МГУ. Карьерная фабула: преподаватель вуза, совладелец торгово-закупочной компании, депутат областной Думы, председатель комитета по экономике, финансам и налогам, первый заместитель председателя правительства Свердловской области. Творческие достижения: три дочери (Майя, Дина, Ника) и два поэтических сборника («Огни субботы» и « Минование»).
       
       – Как ты можешь общаться с этими нечесаными, немытыми гениями? — спрашивают те, для кого я — министр, который балуется стишками.
       — Как ты можешь находиться среди этих фарисеев в галстуках? — спрашивают те, для кого я — поэт, который служит министром.
       В России художник и власть обязаны враждовать. Того, кто позволяет себе открыто сочетать одно с другим, не поймут и не одобрят. Ни там, ни там. Когда я выпустил первый сборник своих стихов, многие говорили:
       — Ты же публичный человек. Представляешь, что с тобой теперь сделают? Раздергают по цитаткам и прикончат.
       А один из сослуживцев без конца или заходил с книгой ко мне в кабинет, или тянул за рукав на заседании правительства:
       — Кто такой Агасфер? Зачем он здесь? Что ты этим хотел сказать? Вы, евреи, сами нарываетесь.
       Он прав. На высокой государевой службе высовывать голову из окопа опасно. Основной принцип облегчения жизни в этом кругу — отсутствие персонификации: коллегиальность решений, мнений, командный принцип действий. Высунулся — жди, прилетит… До меня доносилось, что на каком-то обсуждении по поводу моей кандидатуры прозвучало: «…ему доверить хозяйство? Он же стишки пописывает…». Правда, вопреки прогнозам, на цитатки не раздергали. Только одну статью, где меня размазывали как министра госимущества, назвали по строчке из стихотворения «Воробей в водяном тумане». Мол, воробей, он и есть воробей — щебечет, скачет, все-то раздает, ничего-то не понимает, ему до народа… и т.д. Можно было защитить себя и от этого, спрятавшись за псевдоним. Я не стал. Это бы противоречило той внутренней свободе, которая сегодня для меня важнее всего.
       Я всю жизнь искал свободу. Ради нее поступил в университет. Пять лет студенческой вольницы в регламентированном мире развитого социализма. Что хочу, то и делаю, куда хочу, туда и иду. Любые попытки стреножить я ловко пресекал. Однажды меня заставили участвовать в товарищеском суде. На заседании с толком, с чувством, с расстановкой разбирали какую-то аморалку, а я опаздывал на литобъединение к Волгину. Ерзал-ерзал, потом не выдержал и спросил то ли потерпевшую, то ли обвиняемую: «Простите, вы — девственница? Нет? Тогда факт прелюбодеяния недоказуем, и я прошу меня отпустить». Мне объявили выговор, но из товарищеского суда убрали.
       После МГУ закончил аспирантуру, чтобы преподавать в вузе. Где еще в СССР существовала такая лафа: гибкий график и роскошь рассказывать? Из вуза ушел в Институт философии и права при Академии наук. Там уже были абсолютные покой и воля. Лежал на диване, иногда ходил на лекции, читал хорошие книги, смотрел хорошие фильмы. Так я предполагал провести всю свою жизнь. Может быть, защитить докторскую диссертацию, может быть, стать завкафедрой. Но начались перемены. Свобода стала связана с наличием или отсутствием денег. Я почувствовал, что глобально несвободен, когда не могу купить ребенку игрушку, а в науке скоро ничего не будут платить. Поэтому, когда ко мне пришли мои подчиненные и предложили стать учредителем фирмы (слово «учредитель» тогда звучало таинственно даже для юриста), я без колебаний отдал им свой паспорт. Мы начали издавать сказки. Страшно сказать, миллионным тиражом. Продавали в государственных магазинах и коммерческих киосках. Наполнять киоск одной литературой не получалось. Слишком низкие цены. Ассортимент расширяли за счет спиртного. Водка была еще по талонам, а у нас продавалась свободно, но с книжкой в нагрузку. «Папа — пей, сынок — читай», как озаглавила статью о нас одна газета.
       Примерно в то же время Россель обратился в наш Институт философии и права с предложением написать конституцию Уральской республики. Советский Союз еще не распался, субъектам государства конституция не полагалась. Это был первый и очень рискованный опыт. Мне же тогда море было по колено. Я взялся за эту работу, потому что подумал о своих друзьях-художниках. Мне показалось в тот период самым важным обеспечить им свободу творчества, защитить от цензуры, чтобы их никто больше не долбал.
       Юридический документ создавался как манифест, в котором провозглашались все виды демократических свобод — от невмешательства в частную жизнь до права на хранение оружия. При этом заниматься его непосредственным воплощением в жизнь никто не собирался. Но тут сняли Росселя, и стало обидно. Царапнуло на личностном уровне. Мы решили, что этого человека надо защитить, раз он имел мужество во все это влезть. Защитить можно было, только влипнув в политику. Я в нее влип. И завертелось: трибуны, коридоры, кабинеты, кресла. В общем, стал номенклатурой. Так поиски свободы привели к ее утрате. Но именно благодаря этому я понял, что та свобода, которую можно отнять, чаще всего иллюзорна и что настоящая только одна — свобода самовыражения. В моем случае это стихи. Мои должностные обязанности не мешали мне их писать, а писание стихов не мешало выполнять мои должностные обязанности. Скажу больше, сегодня я думаю, что чиновник, пишущий стихи, для общества куда полезнее и предпочтительнее, чем литератор, рассуждающий о судьбах России.
       
       В юриспруденции есть выражение «покушение с негодными средствами». Это когда человек внешне должен быть преследуем за совершение преступления, но он не мог его совершить теми средствами, которые у него имелись. Например, ограбить банк, подложив под дверь воздушный шарик. Нашими писателями очень часто совершается покушение с негодными средствами. Они рекомендуют, как преобразовать государство, в терминах, в которых оно не преобразуется, в координатах, в которых ничего произойти не может. Мол, зароним идею, и она взрастет. Не взрастет, потому что серьезный управленец не будет ни читать, ни воспринимать как руководство к действию труд литератора по преобразованию России. В результате дважды нарушается этика. Во-первых, покушение с негодными средствами. Во-вторых, исчезает писательская ответственность за слово.
       И, как это ни кощунственно прозвучит, придя во власть, я меньше стал любить интеллигенцию. Не из-за того, что власть и интеллигенция находятся в антагонизме. А из-за того, что с этого ракурса очевиднее и ее безвольное сочувствие, и ее принципиальное бездействие, к тому же полные пафоса. А меня пафосность убивает в любом виде.
       Вот приходит ко мне человек и говорит: «Я хочу создать школу нового типа». Согласен, давай будем ее создавать. Что ты для этого готов сделать? Я — педагог-новатор. И все? И все. А кто будет носить кирпичи, раствор, ходить по безумным чиновникам? Некому. Или: «Мои дети голодают, потому что я занят литературой». Нет, дорогой, дети голодают не потому, что ты занимаешься литературой, а потому что вагон не разгрузил. Мне несимпатична позиция, при которой иждивенчество становится позой и нормой. Ты решил посвятить себя исключительно творчеству? Это твой личный выбор, твой добровольный крест? Хорошо. Тогда неси его, но сам, не возлагай ни на кого — живи в подвале, пей воду, грызи корку хлеба и не заводи детей.
       Это же самое главное, какой мы выбор совершаем в искушающих нас обстоятельствах. Меня обстоятельства искушают по сто раз на дню. Есть искус, принимая решение не рисковать, состроить большого начальника и послать человека по кругу, зная, что он ничего не добьется. Или кто-то принес перспективный проект. Есть искушение отодвинуть автора. А зачем он нужен? Я и сам его проект прекрасно осуществлю. Такая очень распространенная форма чиновничьего плагиата.
       Честно признаться, мне нетрудно бороться с этими соблазнами. Просто когда я что-то делаю, то всегда представляю своего друга-художника Толю Морозова, своих детей, своих родителей. Как так? Они, например, включат телевизор, а я из него несу ахинею, обещая завтра всем подряд повысить на десять процентов зарплату! Конечно, бывает, заносит. Вдруг покатит, как сани с горки. Недавно спросонья ляпнул жене о дне рождения дочери: «Какое решение примем по празднованию?». Марина смертельно обиделась. Правильно обиделась. Это прозвучало таким диссонансом с человеческой речью. И я бы вздрогнул, если бы был в нормальном состоянии.
       
       Не буду лгать, что не пользуюсь привилегиями своего положения. Конечно, пользуюсь и никогда не буду подчеркнуто издаваться на туалетной бумаге. Ну не буду. Я люблю книгу. Я люблю ее как вещь. Хотя понимаю, что сегодня хорошо изданная за свой счет книга поэта, который не на слуху, сразу вызывает подозрение — не графоман ли? Но моей повезло. В Доме книги она лежала между Тарковским и Буниным. Возможно, именно благодаря формату. Я, очень гордый, купил последний экземпляр. Правда, когда увидел цену, то обалдел. В Екатеринбурге она стоит 250 рублей, а в Москве — 450! На обратной стороне обложки моя фотография. Когда нес на кассу, подумал: сейчас увидят, что я сам, дурак, свою книгу покупаю, и решат, что она таким путем и распространяется. Поэтому подал строго лицевой стороной и едва не кинулся прочь, когда девушка ее перевернула, чтобы взглянуть на ценник.
       Я вообще люблю вещи и уверен, что многие трагедии в нашей стране происходят из-за небрежения вещами. Мне нравится материальный мир, грешен. Это от деда. Он происходил из богатой купеческой семьи и до революции был ювелиром. После революции стал часовщиком. В доме было много часов — и идущих, и стоящих, и старинных, и обычных. При себе дед постоянно носил луковицу с крышечкой, с цепочкой и часто ее доставал. Меня это страшно интриговало. Я мечтал, что, когда стану, как дедушка, джентльменом, у меня обязательно будут такие же часы. И я буду сражать ими барышень. Не сбылось. Здесь нужна естественность позы. У деда она была. У меня уже нет.
       В моем официальном кабинете много предметов, которые напоминают, что, кроме вертушки и печати, есть время и есть Бог. Вот визитница из эпохи покорения Америки, купленная мной за сущие копейки на «блошином» рынке. Вот «Роман без вранья» Мариенгофа с автографом Айседоре Дункан: «Аське Дункан, которая не понимает, что такое russkaj lubov», и дата подписи совпадает с датой ее гибели. Вместе с ними мне легче справляться с жизнью, когда она начинает лупить своей повседневностью, например, все проверки, которые возможно, сваливаются разом: прокурор, следователи, Счетная палата, и сваливаются они совсем не из-за того, что их вдруг озаботила судьба простого человека. «Ну и что? — думаю я тогда, — ну, напишут акт, ну, снимут, ну, оболгут — в политике каких только заказов не бывает. Но пройдет и это».
       Мне будет очень плохо,
       А может, даже тяжко.
       Кончается эпоха,
       Осталось — на затяжку.
       Как старая пластинка,
       Я начал повторяться.
       А помнишь ли, Маринка,
       Как я умел смеяться?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera