Сюжеты

ИХ «ФАНЕРА» ИГРАЕТ В ПАРИЖЕ!

Этот материал вышел в № 88 от 24 Ноября 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Клавишные Калуги против японской «Ямахи» и российских дознавателей По Калуге разнеслась сенсационная весть, докатившаяся и до столицы: местный предприниматель, гендиректор небольшой фирмы, приглашен в Париж. Для вручения ему «медали...


Клавишные Калуги против японской «Ямахи» и российских дознавателей
       

      
       По Калуге разнеслась сенсационная весть, докатившаяся и до столицы: местный предприниматель, гендиректор небольшой фирмы, приглашен в Париж. Для вручения ему «медали Наполеона» — почетной премии, которая ежегодно присуждается международной организацией «Ассоциация содействия промышленности» за особые успехи в экономике.
       — Да кто он такой, что делает? — спрашиваю я по телефону местных газетчиков. На том конце некоторая заминка:
       — Понимаешь, его фирма занимается в основном уборкой городских улиц. А года четыре назад он прикупил соседнее предприятие, фабрику музыкальных инструментов, полностью растащенную и разворованную, и вроде бы начал восстанавливать производство. Чуть не на коленке собрал какое-то новое пианино — белое — и носится с ним по выставкам, возил его во Франкфурт, засветился в Париже. Вот его там и выдвинули на медаль.
       
       Мусорщик, получивший в Париже медаль за пианино, — чего только не бывает в матушке-России, которую никаким умом не понять. В общем, еду.
       Однако вспомнилось мне: я же в отличие от наших доблестных мусорщиков ничего не понимаю в музыке. Стыдно, но придется это признать. А к фортепиано у меня вообще отношение особое. Когда, бывало, соберутся фронтовые друзья отца и, вспоминая былое, крепко выпьют, папа подходил к инструменту, открывал лакированную крышку старенького «Беккера» и, тихонько тронув клавиши своими дивными изящными пальцами музыканта, боком присаживался на кончик круглой винтовой табуретки. И все. Начинался праздник, который всегда со мной. До сих пор звуки рояля, застав врасплох, выбивают из меня слезу, и не могу понять: то ли музыка так действует, то ли слезы эти — по безвременно ушедшему из жизни дорогому человеку.
       Однако чего-то, наверное, не хватает: как говорит народная мудрость, «природа отдыхает на детях» — сколько ни мучили меня, обучая игре на том же самом «Беккере», толку не вышло никакого. В результате я возненавидел свою учительницу музыки, толстую педантичную немку с огромной бородавкой на носу, и, сдается мне, она отвечала мне полной взаимностью. Однако наш дивный инструмент я любил нежно и трепетно...
       В общем, чтобы, не проездив впустую, оценить это доморощенное музыкальное чудо, надо кого-то с собой брать. Ба, да мой же знакомый, известный концертный пианист по фамилии Сердечный, недавно вернулся из поездки. Звоню ему — может, свободен?
       — Пианино? Это что, концерт? А сколько заплатят? А тебе?
       Терпеливо объясняю, что сам ничего не знаю, только вот новое какое-то пианино вроде взяло медаль на выставке в Париже. О деньгах нет речи — едем наудачу, попробовать. Зато прокатимся, и обед где-нибудь в придорожной харчевне — за мой счет. Опять же: увидим новых людей, познакомимся — интересно же. Поломавшись для виду, Андрей соглашается на завтра: день у него свободен, живет один, дома делать особо нечего, а помузицировать можно и на людях, оно приятнее, чем долбить в одиночестве гаммы.
       — Да знаю я ихний «Аккорд» калужский по советским еще временам — так, дрова, — говорит он под конец и вешает трубку.
       
       Выехав пораньше, около полудня вкатываемся на территорию фабрики «Аккорд» — здрасьте, приехали. В проходной предъявляю редакционное удостоверение: «Мы из Москвы, нам бы директора». — «А, Волковича? Валентин Леонидыч? К вам тут корреспонденты. Пропустить? Поднимайтесь на второй этаж, там приемная».
       В кабинете за столом сидит пожилой такой дядька с добрым лицом, какое бывает у хорошей собаки: на губах всегда ласковая улыбка, а глаза грустные. Знакомимся.
       — Пианино? Конечно, делаем. С девяносто девятого возобновили выпуск «Аккордов», делали сперва три в месяц, потом пять, семь, сейчас ежемесячно выпускаем двадцать пять инструментов. А с прошлого года освоили выпуск принципиально нового инструмента, мирового уровня. Назвали его «Николай Рубинштейн». Дорогое: от семидесяти до ста двадцати тысяч отпускная цена с завода. Не успеваем собирать, из-под рук уходят. Да пойдемте в цех.
       На лестнице цехового здания нас встречает устойчивый запах лака и еще чего-то, связанного с мебельным производством. На втором этаже — склад готовой продукции. Заходим в распашные двери и — мамочки родные! — на сколько глаз хватает, чуть не до горизонта, стоят рядами, сияя полировкой, новенькие инструменты: белые, красные, синие — каких только нет.
       Друг Сердечный подходит к ближайшему, сноровисто, по-хозяйски, снимает фронтоны, начинает осматривать механику, пробует клавиши и заводит с Волковичем ученую беседу про количество навивок и обертона. Мне все это непонятно, и я отхожу в уголок, где напротив окна отдельно стоят повернутые фасадами друг к другу два пианино: красное и синее. Клавишные крышки на них откинуты, и я читаю на внутренней поверхности надпись золотом: «Николай Рубинштейн».
       — Да вы присядьте, попробуйте, — нежный голос над ухом принадлежит пожилой работнице в толстых очках, домашнем фартуке в цветочек и с рояльным натяжным ключом в руках — видимо, настройщица.
       — Я не играю, — застыдившись, говорю я, а она уже придвигает знакомую с детства винтовую табуретку в цвет пианино, красную.
       — Вы руки на клавиши просто положите, сами почувствуете, какие они легкие.
       Я наобум трогаю клавиши, беру пару забытых аккордов, ощущая под пальцами лишь слабое прикосновение полированных пластин, и — о чудо! — инструмент отзывается, отвечает звуком глубоким и величественным. Боже мой, да это же тот самый мой старый «Беккер» вдруг ожил под пальцами!
       В боковом поле зрения возникает внушительная фигура Андрея, который, уже спихивая меня довольно бесцеремонно с табурета, одновременно торопливо срывает с себя куртку, бормоча под нос: «Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? Дай-ка я...». И начинается тот самый забытый праздник, который всегда со мной. Звуки летят, сливаясь, накатывают волной, взмывая вверх, под своды, и растекаются музыкой по всему огромному, как ангар, залу. Наконец, насытившись первой пробой, пианист, зависнув над клавиатурой, медленно снимает пальцы с клавиш, и звук еще некоторое время продолжает кружить, бродя призраком отзвучавшей музыки по дальним закоулкам огромного помещения.
       — Да-а, — как бы про себя говорит Андрей и, живо обернувшись к Волковичу, трясет его руку. — Поздравляю, не ожидал. Инструмент-то у вас — прямо «Стейнвей», даром что не рояль, а пианино. Уж на что я избалован, вечно ругаюсь. А тут… Фортепианный русский Страдивари, да и только. Отрадно, что в наше время в России не перевелись… Ну, что вам сыграть? Первый концерт, начало? — И гремит Чайковский, затем разливаются Шопен, Григ. Зал незаметно наполняется работниками фабрики, собирающимися отовсюду на звуки импровизированного выступления виртуоза, который вдохновенно играет на их любимом детище.
       — А вот Бах. Хотите Баха? «Страсти по Матфею».
       В зале появляется новое лицо, которому недостает только черной наглазной повязки: к характерной внешности корсара не идут скромная серая кепочка и черное драповое пальто с кашне неопределенного цвета. Рабочие, давая ему дорогу, почтительно расступаются. Эге, да это же наш мусорщик.
       — Позвольте представить, — Волкович по-солдатски подтягивается перед своим генералом, — президент и глава фирмы Васильков Александр Анатольевич. А это вот корреспондент и пианист из Москвы.
       — Очень приятно. — Улыбаясь, Васильков перестает походить на пирата и превращается в милого провинциального интеллигента. — Ну как вам наш инструмент?
       — Вровень с «Ямахой», а по звуку намного превосходит: сочнее, бархатистее, звук живой и мягкий необыкновенно. Поздравляю, феноменальный инструмент, — Сердечный сердечно пожимает руку президента и предлагает: — Давайте я для вас сыграю, что вы хотите услышать?
       — Рахманинова, если можно.
       — Рахманинова? Сейчас…
       
       За обедом, под водочку мой пианист совсем расчувствовался, пообещал сделать концерт и записать рекламный диск для «Аккорда» бесплатно. Пока его водили показывать студию звукозаписи, мне удалось перемолвиться с «корсаром».
       — В девяносто шестом Волковичу стукнуло шестьдесят, и он решил уйти на пенсию, чтобы ухаживать за умиравшей от рака женой. Тридцать пять лет он отработал на фабрике, из них четверть века — директором. Предприятие было живо и даже не имело долгов. Новый директор за год разорил фабрику дотла. Когда спустя три года мы, уговорив овдовевшего Волковича вернуться, скупили акции и вошли на территорию, то пришли в ужас. Оборудование, станки — все исчезло. Трансформаторы были размотаны, с электромоторов ободрана медь, провода и кабели сняты, стены частично разобраны на кирпич, крыши прохудились. Местами, сгнив, упали внутрь цехов деревянные перекрытия. Вся территория заросла бурьяном в человеческий рост. Не верите? А вот у меня тут есть фотографии, могу показать, и фильм на камеру мы отсняли с первого субботника. Моисеенко, оставшись не у дел, через своих знакомых инициировал приостановленную было процедуру банкротства. Конечно, пришлось идти на нарушения, разные там ухищрения, чтобы сохранить хотя бы территорию. Однако уже через год мы собрали первое пианино: буквально на помойке искали недостающие части, но сделали. То-то было радости, вы не представляете. Потом меня привлекли, судили, дали год условно за нарушение закона о банкротстве. Но губернатор нас поддержал, сам приезжал на фабрику, сказал: «Все для вас сделаю, если не бросите выпуск пианино». Дал нам первый заказ: одиннадцать инструментов для музыкальных школ области. Но только в этом году нам удалось выйти «на ноль», производство хотя бы перестало быть убыточным. Три фабрики всего остались на страну из сорока четырех, и наши пианино сегодня — лучшие.
       
       На обратном пути я не преминул, несмотря на протесты Сердечного, на минутку забежать в губернскую администрацию, чтобы повидать того самого председателя комитета по банкротству, который «шил дело» Василькову.
       — Жулик. Присвоил фабрику незаконным путем, работает на ворованном оборудовании. Наш комитет гордится, что мы это дело, единственное в области, по неработающей статье довели-таки до суда.
       Довели они также Василькова до инсульта, от которого он так до конца и не оправился: лицо осталось немного перекошенным, как от сабельного удара, «корсарским».
       Вот уж действительно нашли чем гордиться: другого достойного тюрьмы жулика во всей области не сыскалось, кроме человека, вложившего свою душу в дивный звук нового, невиданного на Руси инструмента, который не стыдно поставить вровень с лучшими зарубежными образцами. В наши-то дикие времена.
       Ничего я не понимаю. В музыке.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera