Сюжеты

КОНЕЧНАЯ ОСТАНОВКА: «БЕСКОНЕЧНОСТЬ»

Этот материал вышел в № 90 от 01 Декабря 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Этот фильм подвел черту под советским кинематографом, но никто этого не заметил Кинокритик Мирон ЧЕРНЕНКО в проекте "Кино, которое мы потеряли" Никто не догадался, не задумался — с чего бы это привычный критическому и...


Этот фильм подвел черту под советским кинематографом, но никто этого не заметил
      

     
       Кинокритик Мирон ЧЕРНЕНКО в проекте "Кино, которое мы потеряли"
       
       Никто не догадался, не задумался — с чего бы это привычный критическому и зрительскому глазу Марлен Мартынович пошел вроде бы против себя самого. И притом вроде безо всякой видимой причины.
       Впрочем, не догадывались об этом и те немногие, кто успел или захотел посмотреть эту картину на изломе эпох, режимов, страшно сказать — цивилизаций (хотя какие уж цивилизации могут сменяться в России — она, как известно, сама себе цивилизация).
       А потому в определенном смысле «Бесконечности» повезло: вышла в свет. Когда отечественные фильмы еще шли на экранах, успела стать фактом не столько кинематографической жизни, сколько донельзя расхристанного перестроечного общественного сознания, а попросту говоря, вызвать общественный интерес.
       Помедли Хуциев еще два-три года — фильма просто бы никто не увидел, кроме посетителей Дома кино и немногих киноманов за его пределами. И было бы не только обидно за автора. Это было бы незаслуженно несправедливо по отношению к отечественному кинематографу в целом, мучительно завершающему многолетнюю эпоху соцреализма картиной такого неожиданного философского накала и, что, может быть, еще важнее, — такой высочайшей философской свободы.
       Тогда, в девяносто первом, когда весь советский кинематограф стремглав, не разбирая дороги, путаясь в модах и поветриях, в розовой слюне реанимированных иллюзий тридцатилетней давности открывался навстречу всем еще недавно табуированным сюжетам, фактам, событиям, персонажам, жанрам, Хуциев, как всегда неторопливо и раздумчиво, без деклараций и истерик, выбирает свою собственную свободу, отправляясь в самую важную и далекую киноэкспедицию в своей жизни — экспедицию в себя самого, в глубь генетической памяти своего вечного и единственного персонажа — эпохи, в которой ему было суждено родиться, жить и работать.
       «Хуциев выбирает свободу» — это был бы недурной заголовок для статьи в начале девяностых, несмотря на то что по сути своей он был свободен всегда, даже в обстоятельствах самых несвободных и насильственных. Так что особой новости в этом бы не было, однако то, что происходит на экране в этот раз, иначе чем свободой абсолютной, безграничной, безудержной не назовешь.
       Хуциев здесь и впрямь демиург, тасующий эпохи, антураж, персонажей, бывшее и небывшее, реальное и ирреальное, быт и метафизику, метафорику и мистику, привычную археологию культуры и въедливый документализм обыденной жизни, цитаты из собственных фильмов, даже целые эпизоды, самую малость сдвинутые в сторону, подернутые дымкой воспоминаний…
       
       Не могу не процитировать Льва Аннинского, исчерпывающе проинвентаризировавшего все цитаты и мотивы, намертво связывающие «Бесконечность» со всеми предыдущими лентами режиссера. Итак, «Цепочка прикосновений («Прикурить не найдется?»), эстафета взаимоподдержки среди незнакомых — помните, где это было? Правда, там дарили яблоко… Но и здесь это есть: яблоко из рук в руки. И есть внезапный летний ливень. «Июльский дождь». А рельсы трамвайные, уходящие в дымку улицы! А ритм фигур, проход троих по улице! «Застава Ильича»!.. А два лица в профиль, одно навстречу другому, — отец и сын?.. И «Весна на Заречной улице»: натюрморты с гитарой и нехитрая еда на обеденном столе… Где же «Два Федора»?.. Есть и из «Двух Федоров». Танцплощадка…».
       Прошу прощения у читателя за столь длинную цитату. Но, во-первых, точнее не сформулируешь; а во-вторых, перечисление это было совершенно необходимо, поскольку автоцитаты играют в «Бесконечности» особую роль, оказываясь единственной хуциевской опорой на собственную биографию. Со своей стороны добавлю, что можно вспомнить в этой связи разговор героя с отцом в уже названной «Заставе»…
       И вообще — все это лишь первый, очевидный для каждого дилетанта, кто знает и помнит хуциевский кинематограф, слой самонапоминаний и самоподтверждений. Ибо, если как следует всмотреться в картину, можно найти в ней и многое-многое другое, бесспорно располагающее «Бесконечность» в художественной логике прежних работ режиссера, несмотря на всю ее кажущуюся непохожесть. Хотя бы потому, что «Бесконечность» — фильм вызывающе, подчеркнуто антиавтобиографичный; искать соответствия, совпадения или даже отдельные случайные факты из биографии Марлена Мартыновича Хуциева в жизнеописании Владимира Ивановича Прохорова было бы занятием неблагодарным.
       Уходя в себя, Марлен Мартынович изо всех сил от себя самого открещивается, делая, кажется, все для того, чтобы даже самые ретивые исследователи отказались от поисков автобиографичности в «Бесконечности», как, впрочем, происходило это, хотя и в меньшей степени, и во всех предыдущих фильмах режиссера.
       Путь, по которому на этот раз отправляется хуциевская киноэкспедиция, не просто прихотлив и извилист, он еще и эмоционально чужд заблудившемуся в истории государства Российского наивному путешественнику и таит за каждым поворотом сюжета любые неожиданности.
       Скажу больше: Хуциеву впервые в жизни приходится самому, без посторонней помощи, одновременно открывать и пространство и время, равно чужие, незнакомые, не имеющие ничего общего с его собственным, индивидуальным опытом.
       Надо признаться, что временами эта не привычная для режиссера неуверенность, осторожность, я сказал бы — сюжетная аккуратность, ощущается в картине; Хуциев не случайно так тщательно распределяет в ее извилистом течении перечисленные выше опорные точки-цитаты из себя, прошлого, позволяющие ему погрузиться с головой в материал, не освоенный прежде, ни разу еще не названный по имени.
       
       Я имею в виду исторические реминисценции — прежде всего кратчайший и, как мне показалось, неожиданно ироничный, а потому выпадающий из ностальгической атмосферы картины эпизод с немецкими танкистами в чистом поле. Кстати сказать, не случайно критика восприняла его как прямую цитату из мунковской «Эроики», которую, как выяснилось, Хуциев не видел, — есть некий общекинематографический резервуар визуальных знаков, которые всплывают в процессе творчества чисто подсознательно, без каких-либо конкретных ссылок на тот или иной фильм, фотографию, свои или чужие воспоминания.
       Я имею в виду также, и в несравненно большей степени, эпизоды совсем уж ностальгические — встречу нового века, август четырнадцатого, восторг и печаль мобилизации, проводы воинского эшелона…
       Не хочу сказать, что это снято плохо, неточно, постановочно; напротив, отечественный кинематограф и впрямь не видел ничего подобного этим портретам ушедшей эпохи, но тем не менее некий налет костюмности, подгримированности, принципиально чуждой хуциевской поэтике, просто-таки очевиден в этих эпизодах, пришедших в «Бесконечность» из другого кинематографа, не менее высокого и значительного, но просто другого по сути своей. Скажу, положа руку на сердце, что, отдавая должное этим эпизодам, я все-таки предпочитаю те, где Хуциев говорит со мной на своем прежнем, а потому и моем языке.
       Может, причиной тому — моя давняя привязанность к хуциевскому кинематографу шестидесятых годов, но мне куда ближе в этой ленте не столько инвентаризация духа, сколько удивительно поэтическая, если можно сказать так, инвентаризация обыденной реальности, внимательное, въедливое описание русской провинции, в которую по случайной прихоти судьбы погружается Владимир Иванович Прохоров. В которую погружает нас Марлен Хуциев, завершая психоаналитическое обследование бесконечного российского пространства. Он начал это обследование еще в «Весне на Заречной улице», продолжил во всех последующих фильмах, чтобы наконец в бесконечности своего воображения слить это пространство со всеми эпохами в новейшей истории России — с начала двадцатого столетия и до наших дней — в неразделимое время-пространство, в безграничный океан прошлого-настоящего-будущего, к берегу которого выходят в конце своего путешествия оба героя «Бесконечности». А точнее сказать — один герой в двух лицах, как живое и реальное воплощение нерасчлененности человеческого бытия в нерасчлененном мире, где все возможные реальности существуют одновременно, то сталкиваясь друг с другом в драматических точках конфликтов, то расходясь по разным сторонам течения этого своего бытия.
       (Замечу в скобках, что финальные кадры «Бесконечности» почему-то почти буквально ассоциируются у меня со стихотворными строчками одного из героев «Мартина Идена», которые я помню с детских лет: «За то, что сердце в человеке / не вечно будет трепетать, /за то, что все сольются реки /когда-нибудь в морскую гладь».)
       
       Такой провинциальной России наш кинематограф еще никогда не видел. И рука просто сама собой тянется, чтобы, следуя за еще одним не слишком модным ныне классиком, назвать ее современной «энциклопедией русской жизни», что, впрочем, было бы только частью правды о фильме. А фундаментальный смысл ее в том, что она подводит решительную черту не только под многосерийной хуциевской сагой о второй половине завершающегося двадцатого века — она подводит не менее твердую и безапелляционную черту под кинематографом этого столетия, под его поэтикой, атмосферой, сюжетными мотивами и стереотипами, под его иллюзиями и надеждами.
       После «Бесконечности» делать такое кино уже невозможно, и опыт лет, минувших после выхода хуциевской картины на экраны, подтверждает это со всей несомненностью…
       Хуциев понимает это и для себя, и для других. И, наверно, не только потому, что на протяжении всех девяностых, продолжая думать о «Пушкине», он так и не снял ни одной новой картины. Просто слишком высокая планка была преодолена в «Бесконечности», чтобы после нее размениваться по мелочам. Хотя, надо полагать, возможность поставить какую-нибудь проходную картину у него случалась не раз.
       
       "Новая газета" № 90

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera