Сюжеты

РАЗОЧАРОВАННЫЙ ЧАРОВНИК

Этот материал вышел в № 90 от 01 Декабря 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

5 декабря исполняется 200 лет со дня рождения Федора Тютчева «Говорят, есть люди, которые так страстно любят театр, что готовы подвергать себя лишениям, — писал о Тютчеве князь Иван Гагарин. — Его не привлекали ни богатство, ни почести, ни...


5 декабря исполняется 200 лет со дня рождения Федора Тютчева
       
       «Говорят, есть люди, которые так страстно любят театр, что готовы подвергать себя лишениям, — писал о Тютчеве князь Иван Гагарин. — Его не привлекали ни богатство, ни почести, ни даже слава. Самым глубоким, самым заветным его наслаждением было наблюдать зрелище, которое представляет мир»…
       Зритель, наблюдатель — об этом многие вспоминают, говоря о Тютчеве. Но знаете ли вы, что в последние годы поэт любил выходить из дома, где прожил 19 лет, и, расположившись на скамье здесь же, на виду у Невского проспекта, грелся на солнышке, читал газеты, но главное — наблюдал за прохожими? И двор у Армянской церкви на Невском, между домами 40 и 42, и сам дом поэта — все живо до сегодняшнего дня. Нет лишь скамьи. Но придите на это место, и, не сомневаюсь, вы легко вообразите ее. А может, и услышите слова, которые догоняли его на пороге 42-го дома: «Любимый! Накинь плед. Я тебе помогу!».
       «Любимый» — именно так стала звать его под конец жизни жена Эрнестина. Еще называла Тютчева «чаровник». «Чаровник — счастливый человек, — писала дочерям, — ибо все от него в восторге...». Правда, брату в Германию, с которым была откровеннее, напишет иначе: «Это человек разочарований»… Вот так! Разочарованный чаровник!.. Как это, думается, про него — про Тютчева.
       «Кто в Петербурге не видел его, идущего с полунаклоненной головою, с длинными седыми волосами, которые развеваются, куда ветер дует, — писал князь Долгоруков. И добавлял: — Есть люди, которые устоят против искушений денежных… которых купить нельзя, а приобрести можно...».
       Приобрести?! Его, самого свободного человека в несвободной стране, вольное сердце среди сердец, скованных обычаями? Не знаю. У него, например, было две жены, от коих было шесть детей, две долгие связи, от которых было еще пять детей, и четыре больших романа. Но ни одна из этих женщин не «приобрела» его вполне, не могла бы, думаю, уверенно сказать: он мой, только мой.
       В доме на Невском, 42 Тютчев жил на 4-м, последнем этаже. Жене, наняв здесь квартиру в 14 комнат, с паркетом и лестничным освещением, написал, что ступенек здесь ровно 78 (все целы и поныне — я пересчитывал!) и что она сможет, как хотела, «парить на высоте над докучной толпой». Но ведь и сам взлетел здесь — выше не бывает! Действительный тайный советник, человек, награжденный тремя орденами — Святых Владимира, Станислава и Анны (таких чинов и наград после Державина не получал ни один великий поэт), камергер, друг царя, две дочери — фрейлины. Но, с другой стороны, как пишет уже наш современник: незадачливый дипломат, так и не ставший послом; пророк, чьи вещанья так и не пригодились обществу; поэт, издавший при жизни два небольших сборника, да и то вопреки собственной воле; и, наконец, любовник и муж, постоянно приносящий женщинам, которые его любили, одни несчастья.
       Да, загадок в жизни Тютчева было множество. Но одну, по крайней мере, — почему его так любили женщины? — я попробую разгадать…
       Известно, что в доме поэта стояло «длинное кресло», в котором Тютчев спасался от подагры, камин, перестроенный из печки, а на столе — самодельная, представьте, икона. Ее писал дядька-слуга поэта — Хлопов, который «ходил» за ним с четырех лет. На обратной стороне, среди памятных надписей Хлопова, есть и одна — загадочная: «Генваря 19-го, 1825 г. Федор Иванович должен помнить, что случилось в Мюнхене от его нескромности и какая грозила опасность...». Речь шла о женщине, встреченной поэтом в юности в Германии, и, по глухим сведениям, о несостоявшейся дуэли из-за нее. Именно про эту девушку и именно Хлопов сообщит матери поэта в Москву, что Феденька обменялся с ней шейными цепочками и «вместо своей золотой получил в обмен только шелковую». То есть с точки зрения слуги — прогадал. Но знал бы Хлопов, что она, первая любовь поэта, 15-летняя графиня Амалия Лерхенфельд, станет, рискну утверждать, единственной любовью Тютчева. Именно она, внебрачная дочь короля Фридриха III, побочная сестра русской императрицы, первая красавица Европы, которой восхищались Гейне и Пушкин, в которую были влюблены Николай I и баварский король Людвиг I, спасет поэта едва ли не от Сибири. А ровно через полвека, за три месяца до смерти поэта, придет к умирающему Тютчеву проститься. Про Амалию, его Амели, у него, уже женатого вторично, уже отца брачных и внебрачных детей, вырвется как-то в письме: «После России это моя самая давняя любовь». Да, в этом доме у Армянской церкви развязывались узелки его жизни. А завязывались в детстве, где он впервые услышал, запомнил навсегда, что счастье, может, и не цель жизни…
       
       Москва
       О счастье заспорили как-то родители Тютчева в своем московском доме с Жуковским, с кем дружили. Тот запишет в дневнике одну всего строку: «Обедал у Тютчевых. Вечер дома. Счастье — не цель жизни». Но мысль эту мальчишка Тютчев запомнит навсегда: счастье — не цель!..
       Спорили в Армянском переулке, в доме 11. Это огромное здание с кованой лестницей тоже сохранилось — в нем сейчас Детский фонд. Здесь жили мать поэта, урожденная Толстая, благодаря которой Тютчев является, представьте, шестиюродным братом Льва Толстого; отец поэта, который вел род от «хитрого» боярина Захара Тутчева. По другим сведениям — Тетюшкова, тот упоминается в Никоновской еще летописи как человек, «которого Дмитрий Донской перед началом Куликовского побоища подсылал к Мамаю со множеством золота и двумя переводчиками для собрания нужных сведений». Тоже, выходит, был дипломат.
       Счастье — не цель. Но что тогда — цель? Историк Погодин, тогда университетский товарищ поэта, бывавший в Армянском, кстати, запишет: «Смотря на Тютчевых, думал о семейственном счастии. Если бы все жили так просто, как они...». Погодин, сын дворового человека, жил бедно. Ну как после этого не подумать: когда есть в доме счастье, тогда оно — не цель. А вот когда его нет?..
       Первая жена поэта Элеонора попытается заколоть себя маскарадным кинжалом. Вся в крови, Элеонора выскочит на площадь и, прежде чем упасть, пробежит почти 300 шагов. Это будет в Мюнхене, где Тютчев на нижайших должностях служил в российском посольстве. Элеонора была старше его, он взял ее вдовой с четырьмя детьми, но она так влюбится в поэта, что фактически откажется от них. Но вот любил ли ее он, 22-летний? Ту, которую, кстати, назовет после скорой смерти ее «потерянным раем»? Не знаю. Знаю, что как-то обмолвится, что любовь любой женщины не просто удивляла — изумляла его. Меня любить? Не потому ли чувства его были порой сродни благодарности. Это, впрочем, догадка, тайна. Не тайна, что в колонии дипломатов и маскарадный кинжал, и женщина в крови вызвали тихий шок. Крах карьеры Тютчева был неминуем. Ведь все знали еще, что у него три года уже длился роман с красавицей Эрнестиной Дёрнберг. Правда, и эту странность ничем не объяснить: ни отставки, ни отзыва в Россию, ни даже расследования учинено не было. Не потому ли, что вмешалась та, которую одну он, кажется, и любил?..
       
       Петербург
       Эрнестину, новую жену свою, он привезет в Россию, вернувшись на родину уже навсегда. Поэт, поседевший в день смерти Элеоноры, женится на ней почти сразу. Умница, светская красавица, но тоже, представьте, вдова, она не была у него ни первой, ни второй, ни даже третьей любовью. Первой любовью была та, которая и уберегла его от жизненного краха, — Амалия. Это она, после всех скандалов и провалов его «по службе», отвезла в Россию оправдывающее поэта письмо и устроила ему встречу с Бенкендорфом — вторым лицом государства. Цепочка и шнурочек, помните? Но если раскручивать цепочку событий назад, то задолго до смерти первой жены юный поэт, влюбившись в Амалию, просил руки ее. Та была согласна, это известно, но родители отдали ее за барона Крюднера, сослуживца Тютчева и первого секретаря русской миссии. Поэт, остроумный задира, стал, говорят, столь едко высмеивать соперника (тот был старше невесты на 22 года), что дело едва не кончилось дуэлью. Эту как раз «опасность от нескромности» и записал на иконе дядька Тютчева Хлопов. Но именно благодаря Амалии его не только простят в Петербурге, но вернут отобранное ранее камергерство, и сам вице-канцлер Нессельроде лично позовет его, и уже с повышением, на службу. Кстати, Амалия первой отвезет в Петербург и стихи поэта — их отдадут в «Современник». Пушкин, говорят, целую неделю носился с ними. Но, увы, когда Тютчев, вернувшись на родину, поселится с Эрнестиной на Английской набережной в доме 6, Пушкина уже семь лет как не будет.
       Квартира в доме на набережной была маленькой, писала Эрнестина, но в ней было «тепло и удобно», а стол — прекрасный. И здесь, в столице, в жизни поэта переменится все. Друг Пушкина Вяземский не зря назовет тогда Тютчева «львом сезона». Его нарасхват будут звать самые изысканные салоны, самые высокие чины. А если представить, что поэт забывал за разговорами поесть (как-то еще в Германии упал в обморок из-за того, что не ел три дня), что был непрактичен и добр, что, витая в небесах, ходил вечно лохматым и мало придавал значения этикету, что вдовствующей императрице трижды по рассеянности забудет принести обещанную книжку, — то вот вам портрет человека, которого не просто любили в обществе — не могли не любить.
       
       Москва
       Есть одно место на карте современной столицы: не улица, не площадь — аллея. Так и называется — «Аллея Тютчева». Она находится в Теплом Стане. Где-то здесь стояло село Троицкое, в котором знаменитая Салтычиха, та самая Дарья Салтыкова, которая только по официальному обвинению замучила 37 крестьян, влюбилась в деда Тютчева, капитана и землеустроителя, проводящего топографическую съемку этого района. Да как влюбилась! Когда капитан, изменив ей, посватался к ее соседке Пелагее Панютиной, Салтычиха — вот ведь террористка первая! — подослала конюха с пятью фунтами пороха, чтобы взорвать дом невесты у Покровских Ворот. Не африканские — русские страсти! Так вот внука этого капитана — поэта — женщины любили так же. За что? За то, что «любил любовь». И за вечную причину женской любви — за веселость, иронию, насмешку. Жаль, что остроты умирают вместе с шутниками. Но иные колкости Тютчева до нас, к счастью, дошли. Он острил, например, что Нессельроде, высочайший сановник и прямой начальник его, напоминает ему египетских богов, которые скрывались в овощах: «Чувствуешь, что внутри бог, но не видно ничего, кроме овоща»… Почти издевательство! Князя Горчакова, друга поэта, сменившего Нессельроде, окрестил «Нарциссом собственной чернильницы»… И, смеясь, называл минутные увлечения свои «васильковыми дурачествами». Эта шутка, говорят, так понравилась при дворе, что ее позаимствовал у Тютчева сам Николай I.
       Да, Тютчев был поэтом среди дипломатов, но ведь и дипломатом среди поэтов. Мастером не политических — житейских компромиссов. Его выручали два императора, великие князья, министры. Все так. Но ведь и сам он, если честно, искательно искал покровительства. «Бываешь ли у графини Нессельроде? — пишет жене. — Делай это, прошу. Это для меня существенно...». Графиня Нессельроде, жена начальника, держала «первый салон столицы». Вражда ее была опасна, а дружба, по словам Корфа, «до ослепления охранительна». Она ненавидела Пушкина, а с Тютчевым, представьте (он ведь так смешил ее!), вполне сойдется. Тютчев и про Бенкендорфа, шефа жандармов, скажет: «Это, конечно, одна из лучших натур. Добрый и честный человек». Помните, купить поэта было нельзя — приобрести можно. Но чем? Может, покоем, за каплю которого он был готов, как признавался, отдать полжизни? Может, в этом ключ лояльности? Скажем, стих, осудивший декабристов, он так и не напечатает при жизни. А другой — выкинет из готовой уже книги. Про очки великого князя. Смешная, но ведь и показательная история! Просто однажды почти 60-летнему Тютчеву доставили пакет от Константина, брата царя. В пакете — очки и записка: «Для будущего бала». Поэт разволновался: что это — шутка, намек? Может, он не раскланялся где-то с «августейшим лицом»? Короче, он пишет Константину стихи. «На небе много звезд, которых не увидишь без телескопа, но есть «созвездия иные», они «краса небес родных, для этих звезд очков не надо. И близорукий видит их!». И что за досада была, когда узнал: на предстоящем балу Константин, Тютчев и еще шесть человек должны были быть в розовых домино. Константина в очках узнали бы, вот он и послал всем по паре очков. Во дворце, говорят, чуть не умерли от смеха, узнав об этом. Но, может, потому нам и хочется плакать сегодня?..
       
       Петербург
       Говорят, было два Тютчева. Рискну сказать — три! Вот здесь, в доме 3 на Марсовом поле, в бельэтаже, у своего родственника полковника Сафонова Тютчевы снимали квартиру дважды. За жилье не платили, хотя Тютчев только что был назначен чиновником особых поручений при канцлере. Жалованье в 1500 рублей, отсутствие «ежедневного присутствия», но, главное, дозволение читать все иностранные газеты без цензурных изъятий, что не дозволялось даже губернаторам. И именно из этого дома Тютчев-политик отправится «вестником войны» на Запад. Войну он предсказал, кстати, за 15 лет. Но «второй» Тютчев, Тютчев-златоуст, успеет в этой же поездке пленить Генриха Гейне. А «третий» Тютчев — «чаровник» — ухитрится обольстить в этой же недолгой командировке некую Гортензию Лапп, которая полетит за ним в Россию, родит ему двоих сыновей и после смерти его чуть не 20 лет будет получать завещанную им пенсию его. Каково! Три ипостаси: проницательный политик, обаятельный собеседник и неисправимый женолюб, который, влюбившись, не мог уже разлюбить ни одну из женщин.
       Ну и, разумеется, небывалый поэт, хотя сам значения этому не придавал. Когда на 51-м году жизни издадут наконец первый сборник его, то сам он о книге ухитрится не сказать ни слова. Загадка? Да. Одни утверждают, что был равнодушен к своим стихам (граф Капнист подберет однажды просто забытое после заседания стихотворение его). Другие загадку объясняют тем, что замыслы были гораздо значительнее. А третьи воспаряют — слишком-де был занят местом и значением России в мире: «восточным вопросом», грянувшей войной. Справедливо, думаю, воспаряют. «Я жду прибытия в Кронштадт милых англичан и французов, — саркастически пишет жене, — с их 4 тысячами орудий и всеми изобретениями современной филантропии, каковы удушливые бомбы и прочие заманчивые вещи...». А когда флот врага и впрямь встал под Петербургом, он, как мальчишка, кинулся на залив. «На петергофском молу, — писал, — смотря в сторону заходящего солнца, я сказал себе, что там, в 15 верстах от дворца русского императора, стоит самый снаряженный флот, что это весь Запад пришел выказать свое отрицание России и преградить ей путь к будущему». Какие уж тут стихи? 100 000 русских жизней унесет война, и, узнав о поражении, Тютчев в голос разрыдается.
       Теперь тебе не до стихов,
       О слово русское, родное!
       Созрела жатва, жнец готов,
       Настало время неземное…
       Кстати, именно тогда, за сто лет до советских идеологов, именно Тютчев назовет Запад «гнилым». Метафоры, ура-ура, не умирают! Он и слово «оттепель» пустит в оборот ровно за столетие до Эренбурга. Так окрестит первые годы после смерти Николая I. Наконец, здесь, в доме на Марсовом поле, у него возникнет еще одна семья — его «незаконная» любовь, пепиньерка Елена Денисьева. Кстати, 14 лет, которые он проживет с ней и о которых будет знать весь свет, он тоже назовет «раем». Напишет в стихах: «А с тобой мне, как в раю». Так что и про нее он после смерти ее, как и про Элеонору когда-то, мог бы сказать: она — «потерянный рай»…
       Любовь, любовь — гласит преданье —
       Союз души с душой родной —
       Их съединенье, сочетанье,
       И роковое их слиянье,
       И… поединок роковой…
       «Поединок роковой...» Так о любви не писал никто. Леля Денисьева — самая большая любовь стареющего поэта, жила на Кирочной, 14, во втором этаже дворовой пристройки. И дом, и пристройка, куда тайком приезжал камергер и поэт, тоже живы сегодня. Тютчев был старше Денисьевой на 22 года. Да, забыл сказать, «пепиньерка» — это по-французски «хозяйка рассады», так называли выпускниц Смольного института, согласных присматривать за младшими классами. Леля и сама недавно была «смолянкой»: вставала по колоколу, обливалась до пояса ледяной водой, училась оттенять клюквенным соком щеки. Теперь же присматривала за двумя дочерьми Тютчева, которые воспитывались в Смольном. Для поэта все с ней началось «васильковым дурачеством», но стихии, но два беззаконных сердца столкнутся вдруг. Искры из глаз — не скажешь иначе! Поэту, чьи жены и любовницы были до того сплошь иностранками, может, впервые попался на пути русский характер: прямой, искренний, жертвенный, безоглядный в любви. Вот поединок-то! От умозрительных его вопросов: есть ли счастье, оно ли цель, эта девочка не оставит камня на камне. Вернее, оставит, и как раз на камне — след от бронзовой собаки. Я еще расскажу об этом.
       Дочь дворянина, исправника из Пензы, она жила с теткой, инспектрисой Смольного, которую звала мамой. Когда о романе узнали во дворцах и салонах, тетку со службы выгнали, а вокруг Лели, которая и сама должна была стать фрейлиной, вмиг образовалась пустыня. Отец и тот проклял ее. Зато они любили друг друга, да как! Он, еще вчера писавший: «Я отжил свой век», пускается с ней в 6-дневное путешествие на Валаам. Пароход, ночная Ладога, какой-то монастырь, где в 5 утра они были на ранней службе, жизнь в кельях, монашеская уха — все было любовью.
       
       Москва
       Денисьева, молясь на него («мой Боженька»), упрямо станет считать себя его истинной, настоящей женой. В Москве (она останавливалась у мужа сестры своей на Большой Дмитровке, 28, где ныне, кажется, отделение милиции), в любых гостиницах и за границей, везде представлялась и записывала себя Тютчевой. Но когда перед рождением их третьего ребенка он станет отговаривать, чтобы она хотя бы его не записывала Тютчевым, Леля схватит со стола тяжелую бронзовую собаку и запустит в него. Потом повалится в ноги. А Тютчев молча, но уважительно будет показывать другу выбоину в печной стене. Меня — и так любить?! Она родит ему сына, но почти сразу же, на руках поэта, сгорит от чахотки. А через год умрут и этот сын (все-таки Тютчев), и 14-летняя дочь их.
       
       Петербург
       На Волково кладбище, где ляжет его «незаконная семья», он, как помешанный, не стесняясь рыданий и при чужих, будет ходить, как на службу. И, как заклинание, думаю, шептал тут свой стих:
       Все, что сберечь мне удалось,
       Надежды, веры и любви,
       В одну молитву все слилось:
       Переживи, переживи!..
       Он переживет Денисьеву на девять лет. Влюбится еще — вот что удивительно! В красавицу Богданову, подругу Денисьевой. Давал ей карету для прогулок, возил бутылки со сливками, масло. А однажды написал: «Несчастный г-н Тютчев поручил мне известить Вас, что от усилившейся болезни, он скончался между 5 и 6 часами утра. Вынос тела вечером…». Как не знал, что поэтам нельзя так шутить, ведь он действительно умрет на рассвете…
       Тютчев станет председателем Комитета иностранной цензуры, потом членом-корреспондентом Академии наук по отделению словесности. Вновь соединит в себе несоединимое: цензор и поэт. Но когда Горчаков предложит ему возглавить журнал, поэт ответит, что «может писать только вещи, которые говорить нельзя...». Душа цензуры не признавала. Он по-прежнему ездил на балы и приемы, обожал яркий свет люстр, веселое шуршание женских платьев. Только теперь его сравнивали ни много ни мало со светом. Юный тогда князь Сергей Волконский писал: «Я помню всклокоченного седого старика с золотыми очками. Как его встречали, когда он входил! Встречали, как встречают свет». Но его небесный свет, его «время золотое» встретится ему в Карлсбаде, когда ему стукнет уже 66. Там, на водах, он вновь увидит свою Амалию, теперь жену финляндского губернатора графа Адлерберга. Тогда и родятся дивные строки эти, эти звуки: «Я встретил Вас»… Что рядом с этой любовью были балы, рауты, протекции, галуны на мундире, тартинки в салоне Карамзиных, золоченые кареты камергера, даже какое-то опоздание на завтрак к императрице, что рядом с этим были расстояния и годы, пространство и время — вечность и бесконечность? «В ее лице, — успеет написать про Амалию, — прошлое лучших моих лет явилось дать мне прощальный поцелуй».
       …Последними его словами на земле были, говорят, слова: «Я исчезаю, исчезаю!». Но острил до конца. Когда ему, парализованному, сказали, что с ним хочет попрощаться Александр II, он, который уже не мог повернуться без помощи верной Эрнестины, улыбнулся и сказал, что смущен намерением царя, ибо с его стороны «будет крайне неделикатным, если он не умрет на другой же день»…
       «Я не знаю никого, кто был менее, чем я, достоин любви, — сказал как-то Тютчев о боготворивших его женщинах. — Поэтому, когда я становился объектом чьей-нибудь любви, это всегда меня изумляло»…
       Свидетели его кончины утром — заката на рассвете! — подтверждают: он ушел из жизни с лицом, полным изумления, озаренным этим чувством.
       
       P.S. 5 декабря 2003 года в 12.30 по каналу ТВЦ смотрите фильм «Потерянный рай Федора Тютчева».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera