Сюжеты

Евгений ЛОВЧЕВ: «СПАРТАК» — ЭТО ПАМЯТЬ ОБ СССР

Этот материал вышел в № 91 от 04 Декабря 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«СПАРТАК» — ЭТО ПАМЯТЬ ОБ СССР Ловчев прославился своим бегом по левому краю — бегом, похожим на полет Ловчев остался в памяти не подкатами и отборами, типичными для защитника. И даже не ударами и финтами, без которых нет футбола. Он...


«СПАРТАК» — ЭТО ПАМЯТЬ ОБ СССР
Ловчев прославился своим бегом по левому краю — бегом, похожим на полет
       
       Ловчев остался в памяти не подкатами и отборами, типичными для защитника. И даже не ударами и финтами, без которых нет футбола. Он остался в памяти своим бегом по левому краю — бегом, похожим на полет.
       Ловчев умел бежать не по земле, а над землей, так, как будто тело его ничего не весит и тяготения не существует. Ему подставляли ноги и плечи, но остановить его было нельзя — он все разгонялся, все прибавлял скорость, как будто в спину ему дул таинственный ветер из иных миров. Такой бег не дается душам, отягощенным корыстью, — в Ловчеве с его всегдашним порывом вперед была искренность человека, который всего себя выражает на футбольном поле.
       Сегодняшний тренер мини-футбольного «Спартака» говорит так же, как играл когда-то, — воодушевленно и искренне. Речь его быстра, как когда-то был быстр бег, и в ней тоже нет тормозов. Он формулирует открыто и резко. Руки его летают над столом и в один из моментов нашей беседы даже сбивают мой диктофон.
       Его боль — это не боль неудачника, выброшенного из жизни. Сам о себе он говорит, что он человек вполне состоявшийся, ездит на BMW и вхож в круг бизнесменов. Его боль — это боль человека, который видит, как гибнет то, чему он отдал лучшие годы своей жизни и символом чего он был когда-то.
       

      
       — «Спартак» в России — это больше чем просто команда. Из других клубов игроки и тренеры уходят спокойно, а если что-то подобное случается в «Спартаке», то это всегда вызывает всенародное волнение и задевает страну. Что такое есть в «Спартаке», что заставляет людей так относиться к нему?
       — Вы знаете, если в советское время и была демократия в стране, она была через братьев Старостиных в «Спартаке». Этот образ — гладиатор на фоне тоталитарного режима — привлекал людей. Протестный момент был в «Спартаке» всегда.
       Я стою на одной фразе, которую Николай Петрович Старостин мне однажды сказал. Я, молодой парень, посчитал, что Никита Палыч Симонян в одной из игр несправедливо на меня наорал, — и я сказал: «Я больше не играю в этой команде!». На следующий день на игру с ЦСКА я билет купил и сел среди зрителей. А вечером со мной часа два по телефону разговаривал Николай Петрович. И на все мои доводы о том, что я верил в идеалы спартаковские, а Никита Палыч так несправедливо со мной поступил, человек, который создал это общество, мне ответил: «Женя, Симонян и Старостин — это еще не «Спартак». «Спартак» — это значительно больше. Это общность людей, это аура, это отношение к жизни».
       В стране были государственные институты — армия, милиция, КГБ — и у них свои команды. А эта команда была народная. Моим первым тестем был человек по фамилии Яшин. Когда я с ним познакомился, он мне сказал: «Я болею за «Спартак». Я подумал: «Как же с такой фамилией можно болеть за «Спартак, а не за «Динамо»?». А он говорит: «Меня менты на Курском вокзале поймали, избили...».
       Понимаете, в чем дело. Сама милиция испохабила хорошее предназначение этого органа. На этом все было построено.
       — Спартаковская демократия — в чем она тогда выражалась?
       — Когда я только пришел в «Спартак» в 1969 году, мы с Васей Калиновым, два новичка, жили в одной комнате. А в команде были опытные игроки: Кавазашвили, Иванов, Логофет, Хусаинов, Осянин, и все они входили в тренерский совет. Доходило до смешного: девять человек решали, какой состав выставлять, а мы двое за стенкой сидели.
       Тогда все решалось коллегиально. Николай Петрович постоянно повторял: «Глас народа — глас Божий», «Один ум — хорошо, два — лучше». Даже когда Константин Иваныч Бесков пришел со своими динамовскими командными методами, его Старостин обучал демократии. В «Динамо» же совершенно другие отношения. Там все построено на принципе «я начальник, ты дурак». Я выходил на футбольное поле, а здесь, рядом, Нетто работал, Ильин, Исаев. Для меня это были величины. А в «Динамо» — там не Нетто, а полковник или генерал.
       — Но «Спартак» — это не только устройство жизни и система отношений. Это игра.
       — Я не знаю, как играли в тридцатые годы, но золотое поколение Симоняна, Нетто, Ильина, Исаева, Татушина, Огонькова играло в особый, спартаковский футбол. Это футбол, замешенный на коротком пасе и общении мячом. Игорь Александрович Нетто кричал, если кто-то далеко давал мяч: «Бараны, бараны, бараны!». И когда говорили: «Бесков сделал «Спартак», один человек, который работал с ним, — спартаковский человек — однажды ответил: «Еще надо подумать. Может быть, «Спартак» сделал Бескова».
       Когда уже при Романцеве стали говорить, что это устаревший футбол, что сейчас нужны проходы по флангу и подачи, я задумался над этим и понял: когда «Спартак» этим же футболом обыгрывал «Реал» и «Аякс», то все нормально было. Разговоры начинаются, когда дела идут плохо.
       Но сегодня это вообще не тот «Спартак», и я к нему отношения не имею. По всем линиям. Начиная от того, что я говорил вам о душе, воспитанной Николаем Петровичем, и кончая самим футболом.
       — Что значит «не тот»? Другого же нет.
       — Знаете, развалился Советский Союз, возникли другие экономические условия. И вдруг все богатство «Спартака» — не только финансовое — оказалось в руках одного человека, Романцева. Футбольный «Спартак» был приватизирован. Там начали появляться в руководстве все менее спартаковские люди. И власть заимели Червиченко и «ЛУКОЙЛ», но не сам «ЛУКОЙЛ», а некие люди «ЛУКОЙЛа». Теперь это частная контора.
       Название «Спартак» — это лейбл, который раскручен, это зритель, это поколения болельщиков, это рубли в кассу, если уж на то пошло. Имидж обществу создавали много поколений. Ну называйтесь вы «Заря» или еще как-то — так нет, они «Спартаком» хотят быть. Я думаю тогда, что схема простой должна быть. 51% акций должен быть у общества, чтобы никто никогда единолично не решал, что делать с клубом. Ведь как происходит в «Барселоне» или «Реале»? Приходит президент, он приводит за собой деньги, он имеет какой-то пакет акций, но он не может продать команду. А сегодня хозяева могут закрыть команду — и все!
       Помните, было письмо ветеранов «Спартака»: мы поддерживаем это руководство? Кого вы, Червиченко поддерживаете? Который, зная, что в стране идет разговор о том, что «Спартак» отдаст игру «Торпедо-Металлургу», уехал в Дубай отдыхать. Николай Петрович ежесекундно напоминал бы игрокам об истории «Спартака», об имидже клуба.
       Не имея фактов, я не могу обвинять игроков, что они получили деньги. Но если бы они хотя бы знали, что в 1976 году, когда мы вылетели в низшую лигу, «Торпедо» нас продало. Продало! И мы вылетели из-за этого. «Торпедо» в очной встрече дало забивать голы Протасову, чтобы великий Симонян находился на втором месте в истории по забитым голам. Это тоже «Торпедо»!
       — Вы играли вместе с людьми, которых до сих пор вспоминают болельщики «Спартака»: Осянин, Хусаинов, Папаев, Киселев, Калинов… Вы знаете, что с ними стало после футбола?
       — Знаю практически обо всех. Анзор Кавазашвили сейчас бизнесом занимается. Гена Логофет был в футбольном клубе тренером, при клубе команда ветеранов была, он руководил ею. Вадим Иванов в Вологду уехал, там женился, родился ребенок, но, говорят, он попивать стал… он умер уже. Киселев год назад тренировал «Орел», который недавно вышел в высшую лигу. Вите Папаеву вот сейчас операцию делали на ногах, он тоже в мини-футболе много работал, хотя душа у него не лежала к мини-футболу.
       Вася Калинов — это особая история. Он выпивал. Он ко мне в офис приезжал, и я давал ему денег, давал вещи. А потом его не стало, и никто не знает, где и что и как. Может быть, убили, может быть, в братскую могилу положили. Он пропал, короче говоря. Коля Осянин играет за ветеранов. С Гилей Хусаиновым и его женой Любашей я часто встречаюсь, они ходят на мини-футбол. С памятью у Гили немножко плохо стало. Жена его выхаживает. Джамал Силагадзе погиб. Он тренировал смоленский «Кристалл», они были в Петрозаводске на играх и ехали оттуда автобусом, автобус столкнулся с «КамАЗом». Джамал спал на переднем сиденье… Витя Евлентьев тоже умер, дома скончался, в Измайлове. У меня была своя фирма, малое предприятие «Спартак», и я похоронами его занимался на Митинском кладбище. Вот и все.
       — Это целое спартаковское поколение. Сюда можно прибавить Булгакова и Редина, который в 1972 году в Мадриде забил три гола в ворота «Атлетико»…
       — Да, Миша Булгаков, он играл чуть позже. Трагически погиб: выбросился из окна… Володя Редин тоже мертв. Он пропустил момент воспаления легких, и, когда уже с пневмонией пришел в больницу и сидел еще в приемном покое, ему стало плохо — и он умер.
       Тенденция какая-то существует, да? Я задумывался об этом. «Спартак» — это нерв, нерв и судьба. И смотрите, никто из них не стал заметной фигурой в общественной жизни страны, хотя все были с такими именами. Не знаю, почему. Не могу ответить на этот вопрос. Не мо-гу.
       — Человек, который обращает взгляд в прошлое, всегда вспоминает какие-то моменты счастья. Какие это моменты для вас как для игрока?
       — Первый. Я совершенно пацан, двадцать лет, начинаю играть в «Спартаке» и попадаю в сборную. И мой первый матч за сборную в Лейпциге. На стадионе битком народу, играются гимны, и вдруг с самых верхних рядов — я думаю, там солдаты наши сидели, — крик: «Алабушево, дави!». Алабушево — это место под Москвой, где я жил. Это потрясающий момент был.
       Затем этого же года момент, когда мы, обезумевшие от счастья после игры с ЦСКА, кричим: «Мы чемпионы!». Коля Абрамов, я, Васька Калинов, Анзор Кавазашвили — мы бегаем по полю, снег уже — это 10 ноября было, и мы после этого едем компанией в «Метрополь» ужинать. Вот этот момент запомнился.
       Затем вспоминается игра сборная СССР — сборная Швейцарии в Швейцарии. Десять киевлян на поле и один я, играю левого защитника. Я подключаюсь по левому флангу, Вовка Мунтян набегает, я делаю ему длинную передачу, он принимает мяч на грудь, кладет на землю, бьет и за пятнадцать минут до конца забивает победный гол. Вы знаете, сколько прошло времени с тех пор, но и сейчас ко мне подходят люди и говорят: «Какой гол вы тогда забили!». А я не забивал гол, я пас давал… Осталась эта память.
       — Чем ваше футбольное поколение отличалось от нынешнего?
       — Мы сильнее хотели прославить себя в футболе, мы были более искренни к мячу. Вот Бразилию в принципе никто бы не знал, если бы не было футбола. Это их выход был в жизнь — себя прославить. У нас тоже. Меня когда-то спросили, что для вас футбол, и я ответил: «Вы знаете, Плисецкая танцует — это ее среда обитания, а моя среда обитания — футбольное поле, где я лучше всего могу проявить себя». Более того, я даже знаю, что мне больше всего идут не галстук и не бабочка, а спортивные костюмы. Это мое, понимаете?
       Мне было шестнадцать лет, 1965 год, сборная Бразилии с Пеле в «Лужниках» выигрывает 3:0 у нашей сборной. И я в Подмосковье живу, в Алабушеве, перед домом — лужайка. После игры во мне все клокочет и играет, я выскакиваю на лужайку, я в тот момент был Пеле, Гарринча и все они вместе, и что-то я творил с мячом на этой лужайке. Один.
       Вот такие мы были. Незапрограммированные. Не трезвомыслящие, а искренние, понимаете?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera