Сюжеты

ЧТОБЫ ЕЛКИ БЫЛИ ЖИВЫМИ, ИХ НАДО ЗАБИРАТЬ ДОМОЙ И КАРАУЛИТЬ В ПОДЪЕЗДАХ

Этот материал вышел в № 97 от 25 Декабря 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Сейчас новогоднюю елку можно без проблем купить на любом углу, но разве в этом суть? Суть в чем-то другом — в ощущении праздника, волшебстве и надежде. В Советском Союзе, далеком, как утонувшая Атлантида, новогодние елки добывались с боем...


       

     
       Сейчас новогоднюю елку можно без проблем купить на любом углу, но разве в этом суть? Суть в чем-то другом — в ощущении праздника, волшебстве и надежде. В Советском Союзе, далеком, как утонувшая Атлантида, новогодние елки добывались с боем — попадая в наши квартиры, эти елки былых времен благоухали хвоей, пахли чудом…
       
       В два часа ночи я сижу на ступеньке в чужом полутемном подъезде, плечом прислонившись к стене, в компании трех незнакомых мне людей. Вчетвером мы составляем тесную уютную группу, и со стороны может показаться, что мы устроились распивать. Но это не так. Мы трезвы как стеклышко. Мы вежливы и с готовностью убираем колени и вытянутые ноги, когда мимо нас проходят женщины с мусорными ведрами в руках, дети с пушистыми собаками колли на поводке. Но вот гулко ухает где-то в вышине, под крышей, дверь квартиры, захлопываясь за последним вернувшимся с прогулки жильцом, звякают накидываемые цепочки, щелкают замки — и в шахте подъезда, освещенной пыльной лампочкой, воцаряется ночная тишина. Время тягучего, долгого ожидания наступает для нас.
       
       Глухой ночью с тридцатого на тридцать первое декабря мы ждем, пока привезут елки. Подъезд — наш наблюдательный пункт. Из окна, сверху, нам виден утрамбованный снежный прямоугольник, обнесенный забором и уставленный по углам скелетами осыпавшихся елок, — елочный базар. У ворот, в окне маленькой избушки, где греются и коротают ночь продавщицы, горит густо-желтый масляный свет. Над утрамбованной снежной площадкой на черных проводах покачиваются яркие лампы. То и дело один из нас подходит к окну и смотрит с надеждой, не приехал ли грузовик. Но пусто и тихо на улице с ее стеклянным павильончиком троллейбусной остановки, тихо и пусто во дворе, под яркими лампами базара.
       Новый год на носу, а елок у нас нет. Две недели назад они продавались свободно, но вот уже дней пять, как их стало невозможно купить по всей Москве. Их расхватывают в двадцать минут. За ними стоят днями в очередях. Но оставлять столь важное дело на последний день, на тридцать первое, опасно, и поэтому мы забрались в подъезд и ждем. Дядька рядом со мной завтра выходит в утреннюю смену, и поэтому жена сказала ему, чтобы он «сегодня без елки не приходил». Мальчик шестнадцати лет, десятиклассник, проторчал у ворот елочного базара с трех часов до восьми, ничего не дождался и ждет дальше. Молодой человек, художник из близлежащего универмага, примкнул к нам просто потому, что свободен, — а елка, елка она не помешает в Новый год никому. Что касается меня, то я ветеран подобных вахт. Я не суечусь днем, не бегаю из очереди в очередь, не волнуюсь, достанется мне или нет. Вечером тридцатого я одеваюсь потеплее, запасаюсь терпением и иду ждать машины. «Не ждите ничего! Елки будем давать утром!» — кричат мне девушки в тулупах и валенках, выскакивая из своей избушки. «Уходите! Не стойте тут! Нечего стоять! Утром будет!» — вопят они, похлопывая одной рукой в рукавице о другую. Но их раздражение вязнет в моей тупой настойчивости. «Ну девушка… — тяну я, уныло маяча в полночь у забора. — Ну девушка...» — «Что — девушка? Сказала тебе, иди отсюда, ничего тебе не будет!» — кричит она и вдруг звонко и весело смеется.
       
       Новый год немыслим без двух вещей — без елки и шампанского. У нас может не быть мяса и конфет, масла и фруктов, но елка и шампанское быть должны. Тысячи мужчин с волевыми складками, залегшими у рта, выходят в эти декабрьские дни из дома, напутствуемые женами и детьми: «Вася, хотя бы венгерского, но достань!», «Папа, хотя бы маленькую, но купи!». Мы готовы стоять часами, рыть землю, платить сверх, свирепеть в борьбе. Нам плевать на все, потому что мы уже лишились всего; но новогодний праздник — наш последний рубеж обороны, наша последняя крепость, которая еще держится. А раз так, то в доме должен ярко гореть свет, должно пахнуть елкой, и в полночь пусть громко выстрелит шампанское… «С Новым годом! С новым счастьем!».
       В детстве я всегда просыпался первого января раньше родителей, бежал босыми ногами по холодному полу и заглядывал под елку: что принес мне на этот раз Дед Мороз? Теперь точно так же поступает моя дочь. Ей тринадцать лет, и она мудро говорит про себя, что она «уже не ребенок, но еще не взрослая». Ни в какого Деда Мороза она, конечно, не верит. Но елка ей нужна. И я знаю, что достану ей елку, даже если мне придется собственноручно рубить одну из тех голубеньких, что растут у Кремлевской стены. Новогодние надежды ребенка обмануть нельзя. Много лет и много событий миновало с тех пор, как я бегал босыми ногами по холодному полу и заглядывал в тихий сумрак под густыми нижними лапами, — но убеждению этому я не изменял ни разу. Я уходил с одной работы и устраивался на другую, поднимался по социальной лестнице вверх и с треском обрушивался вниз, в царство сторожей и дворников, я жил в трезвом сосредоточении и просыпался наутро после пьянок с мучительным чувством навечно приобретенной тошноты. Все бывало. Но вехами, отмечавшими годы, становились добытые с бою, вымученные и выстраданные елки. Я помню их все — ту пышнотелую, четкой пирамидой сходящуюся кверху малышку, доставшуюся мне в четвертом часу утра на елочном базаре в Ясеневе, ту высокую, стройную, поджарую, которой я завладел, ворвавшись вместе с продавившей ворота толпой в узкий закуток у Даниловского универмага, и ту прошлогоднюю, необыкновенно густую, которую я купил у пьяного мужика у магазина «Соки-воды» на Мытной улице. Какая-то достанется мне на этот раз?
       
       Сидя в третьем часу ночи на лестничных ступеньках, мы — люди, не знающие имен друг друга, с разными доходами, образованием и понятиями о счастье — курим и ведем те неспешные разговоры, которые возможны только между братьями, глубоко и полно чувствующими родство душ и согласие друг с другом. «У тебя с фильтром? Дай-ка одну!». В полутьме подъезда мерцают огни сигарет. Разговор то затухает, то возобновляется. Он вертится вокруг елок. Мы переносимся мыслями за двести километров от Москвы, в еловый питомник, где, утопая по пояс в снегу, лазают по сугробам неведомые нам мужики и стучат топорами по окаменевшим от мороза стволам. Когда ж они приедут? «Принять им надо? Надо! А иначе не согреться!» — роняет сидящий рядом со мной дядька. «Принять...» — мечтательно, эхом откликаюсь я. Всем все понятно. Мы молчим, и в полусонной истоме нам мерещатся ледяная бутылка «Столичной» с запотевшим горлышком, темно-коричневая бутылка коньяка. Но это — потом, потом. В Новогоднюю ночь. А сейчас мы ждем, переупрямливаем время. «А я, слышите, читал, Новый год на Таити так справляют», — высоким надтреснутым голоском начинает десятиклассник. Он плетет что-то о пальмах, о бананах, о связках раковин, о зажаренных целиком рыбах. «А елки-то они ставят?» — «Откуда на Таити елки, хухры-мухры?!» «Елка детям нужна», — веско замечает дядька. «А взрослому не нужна?» — обидчиво вступает художник из универмага. «В елке — душа! Вы посмотрите на елки у Шишкина, у Васнецова… Елочка», — произносит он нараспев, с почти эротической нежностью. И заключает внезапно, как будто наносит решительный удар по звучащему внутри голосу сомнения: «Синтетика — не то!». «Да, конечно, синтетика — не то!» — поддакивает ему десятиклассник. Синтетика — не то. Новый год без елки — не то. Новый год на Таити — не то. Мы снова погружаемся в полусон. Мы сидим на ступеньках, которые через брюки и кальсоны холодят нам зады, и вдумчиво киваем головами, и думаем все мысли сразу, и таинственная новогодняя философия сплетает в нас свои нити.
       
       Новый год. Шампанское, плещущее в бокалы. Торжественный и суровый бой курантов на Спасской башне. Елка. Елка, как всякий языческий божок, требует жертв — наших сил, нашего времени. Так и должно быть. Люди, которые предпочитают бесхлопотно купить синтетическую елку, — вероотступники. Елка должна быть настоящей, как и все в жизни. Усилия, которые мы затрачиваем, добывая елку, тоже должны быть настоящими. Не надо профанации. В этом празднике есть что-то очень древнее. Мы сидим в нашем подъезде в засаде, поджидая грузовик, так же как пять тысяч лет назад сидели в засаде наши предки, поджидая мамонта, водившегося в лесах, росших на месте Замоскворечья. Я не променяю шестичасовую очередь у елочного базара на заснеженном пустыре на Мытной (сонно думаю я) на какой-нибудь удобный, теплый и светлый предрождественский супермаркет на Таити… или в Нью-Джерси. В Нью-Джерси, может быть, хорошо триста шестьдесят четыре дня в году. Да. Но на Новый год хорошо только в Москве. И если я уеду… как многие сейчас уезжают… то на Новый год я буду возвращаться в этот подъезд… к трем этим безымянным бедолагам… в мой город, в стылых сумерках которого пронзительно горят светофоры… на тротуарах раскисает вялый, медленно плывущий из-под фонарей снег… а на улицах из дверей булочных так чудесно пахнет кофе и теплым хлебом. Москва. Москва.
       «Грузовик пришел!» — оборачиваясь от окна, со счастливым светлым лицом кричит нам мальчик-десятиклассник.
       
       На следующий день я просыпаюсь в половине первого. За окном — серое невнятное небо, белые крыши, дымки. Я встаю, иду босыми ногами по холодному полу, чувствуя, как поднимается и нарастает радость в груди. Выхожу в большую комнату. Моя елка стоит в углу — еще не украшенная игрушками, еще не осыпанная новогодними конфетти, еще не мигающая огоньками. Она стоит тихая и как бы смущенная, и ветви ее медленно распрямляются в тепле. Рядом со стволом на паркете маленькая лужица. Я смотрю на нее, не подходя. В этот раз я выбрал самую лучшую, самую красивую — высокую, стройную, густую. Запах оттаивающих иголок стоит в тихой квартире. Последний денек долгого года, года, вместившего так много, ползет к своему концу.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera