Сюжеты

НА КРАЮ НЕГАСНУЩЕГО СВЕТА

<span class=anounce_title2a>КИНОБУДКА</span>

Этот материал вышел в № 75 от 11 Октября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

«У меня в жизни был странный случай. Как-то, в одну из самых тягостных и невеселых полос в своей жизни, я лежал дома на диване. То ли спал, то ли дремал. И вот в этой полудреме-полузабытьи у меня остановилось сердце. Перестало стучать....

«У меня в жизни был странный случай. Как-то, в одну из самых тягостных и невеселых полос в своей жизни, я лежал дома на диване. То ли спал, то ли дремал. И вот в этой полудреме-полузабытьи у меня остановилось сердце. Перестало стучать. Вырубилось абсолютно. Я стал задыхаться, корчиться… И уже куда-то как будто тихонько полетел. И вдруг слышу в себе словно какой-то крик: «Дыши!», «Дыши!», «Дыши!»… И сердце его будто услышало. Как-то справилось… Потихоньку снова застучало…

Жена была рядом. Но ничего не поняла, перепугалась насмерть. «Что случилось?!» — «Я сейчас только что умер во сне. И воскрес».

Фильм «Барабаниада» был для меня такой же попыткой снова запустить свое сердце, которое в последние годы от всей этой нашей жуткой жизни у меня тоже почти уже остановилось…»

Из интервью с кинорежиссером Сергеем Овчаровым

«Барабаниада» — самый диковинно-самобытный, самый пронзительный и «энциклопедичный» фильм об эпохе крушения советской цивилизации.

Это фильм-диковинка в чистом виде. Сшибает с ног уже только тем, что за полтора часа демонстрации в нем не прозвучит ни одного-единственного словечка. Овчаров словно забыл, что с конца 20-х годов кино стало звуковым, а звучащее слово его едва ли не главным формо- и смыслообразующим элементом. Он снял, по сути дела, немой фильм, доверившись возможностям кинопластики и совершенно забытого искусства пантомимы. Еще больше ошарашивают герои фильма: неказистый и нескладный барабанщик и его друг, покровитель, а и заодно мучитель — барабан. Причем поди разберись: кто из этих двоих — музыкант или его инструмент — в фильме главнее.

Дело в том, что барабан у Овчарова — живое существо. Он по ходу фильма не только превращается в обеденный стол, в телевизор, в избушку, в которой ночует барабанщик-хозяин, но и чувствовать умеет: злится, радуется, печалится, ревнует своего незадачливого хозяина, когда тот заводит романчик.

Вот эту забавную и невероятную парочку Овчаров отправляет в путешествие в перестроечную эпоху, в раскардашенную и на глазах разваливающуюся страну. Они шествуют по городам и необъятным советским весям, по которым уже успел промчаться тайфун первых перестроечных «преобразований»…

Овчаров как-то признался, что «Барабаниада» — едва ли не самый давний-давний замысел, которым он «заболел» еще на заре брежневской эпохи в пору учебы в Институте культуры, а потом на Высших режиссерских курсах. Он буквально бредил этой идеей, носился с ней, без конца что-то под нее записывал, придумывал, фантазировал. И, по его признанию, просто измучил своих однокурсников, педагогов, а потом и ленфильмовских начальников бесконечными байками о поселившейся в его воображении барабаноидальной мистерии.

Тем не менее не прошло и лет так двадцати — час реализации заветного мечтания все же пробил. Поскольку на родине режиссера необычный замысел не вызывал ничего, кроме снисходительных улыбок в адрес его прародителя, то денежки под фильм дали французы — совсем нежданный подарок фортуны, который потом вышел Овчарову боком…

«Сама ключевая идея в «Барабаниаде», — рассказывал режиссер, — пожалуй, никак не изменилась. Для меня это была попытка перевести личный опыт реального существования, все мои переживания, печали на условный, поэтический — «барабаниадский» — язык. И Барабан тут для меня являлся какой-то странной и таинственной тенью жизни, душой, даром, за который, оказывается, надо весьма дорого платить….

Еще одна неожиданность, которую привнесла жизнь в фильм. Меня занимала история маленького человека, существование которого резко контрастировало с какой-то общей, более или менее благополучной «нормой». Но пока я снимал, вся страна на глазах превратилась в маленького человека. Все разом обнищали, вылетели из колеи. Я сам со своей семьей оказался в том же положении — в положении маленького человека, своего героя…».

Судьба снятого Овчаровым фильма оказалась столь же необычно-горемычной, как и само его столь необычное вызревание и рождение. Для отечественного зрителя фильм-диковинка стал практически фильмом-невидимкой. По капризу французского продюсера он не был выпущен в российский прокат, и лишь однажды где-то за полночь его втихую крутанули по какому-то телеканалу.

Не то что не заметила, но как-то вяло, сонно-равнодушно на фильм, буквально усыпанный фестивальными и прочими престижными наградами, прореагировала и российская кинокритическая братия. Передовая общественность тоже потупила глазки: фильм Овчарова менее всего выглядел пламенным гимном перестроечным «преобразованиям». К тому же при всех своих совершенно откровенных и обильных заимствованиях из иноземного киноопыта (Овчаров процитировал целый пласт немой экцентрической комедии) он был вызывающе и непростительно «русским». А это был и есть ужасный моветон…

Главная печаль столь бесследной судьбы фильма заключается даже не в том, что автору чего-то недодали из почестей, а униженная, истерзанная бесчисленными бедами и катастрофами страна упустила редкий шанс по-настоящему порадоваться действительно большому и абсолютно самобытному художественному творению, настоящей удаче, которой могли бы позавидовать многие и далеко не последние в мире кинематографии. Беда в другом: очень важные, поучительные уроки, которые преподнесла овчаровская «Барабаниада», остались незамеченными. И уж тем более — невыученными.

 

Мне кажется, что и по сию пору самым печальным и опасным симптомом глубокого нездоровья нашего общества является, прежде всего, тотальный дефицит энергии сопротивления, преодоления катастрофического хаоса, нулевого исторического пространства, в котором мы все оказались. О прошлом с его генсеками, психушками и прочими прелестями — лучше не вспоминать. Настоящего — нет. А ближайшее будущее выглядит еще более кошмарненьким.

Конечно, в такой ситуации хочется сложить лапки, завыть-заголосить, а то и закатить кому-нибудь истерику. Что, собственно, мы вокруг себя ежедневно и наблюдаем.

Обидно, что в этой коллективной падучей уже давненько и все более выразительно бьется-корчится и наше родимое кино. И похоже, что не только не стыдится своих невротических припадков, но и находит в них свой кайф.

Начали с того, что на редкость дружным и единым кинематографическим хором затянули мрачную антикоммунистическую песню под названием «Так жить нельзя». До чего допелись?

Еще более упростили и устрашили песнопение, выбросив из него одно короткое, но важное словечко. «Жить нельзя» — вот наш сегодняшний лейтмотивчик… Пафос неприятия и отвращения, относимый еще недавно прежде всего к социальным институтам «развитого», ныне все чаще адресуется бытию как таковому.

В «Барабаниаде», как и в прежних работах Овчарова, поражает и восхищает многое. Но на первое место сегодня я бы поставил тихое свечение души, противостоящей сгущающемуся мраку. Души, как видно по фильму, явно не богатырского склада и уж совсем не стального, корчагинского литья, а хрупкой, растревоженной, легкоуязвимой. И тем не менее просто обязывающей себя светиться, может быть, из самых последних сил… Это при том, что автор «Барабаниады» не только не облегчает себе условия испытания, но словно нарочно подставляет себя вместе со своим малахольным героем разом под все ледяные сквозняки нынешнего нашенского бытия.

По классическому чернушному канону, регламентирующему процесс изготовления человеческого фарша на экране, героя полагается сначала пырнуть ножом, долбануть тяжелой железкой по кумполу, потом долго-долго пинать ногами по сокровенным местам, пока клиент не затихнет и из запекшегося рта не заструится алый ручеёчек. Это минимум.

Овчаров кощунственно оскверняет сей мордобойный канон: за героем несется толпа разъяренных соседей, на ходу смешно и нелепо лупцуя его… пуховыми подушками. Удар наносится. Но пушинкой. Эта потешная драка-погоня — ключ фильма. Его метод. Если угодно, метод «пухового» реализма.

И уж совсем «осквернена» Овчаровым сцена городской помойки — этой святая святых нашего кинематографа. Вроде бы ничего тут не прибрано специально, не разведен благоухающий розарий, но каким-то неуловимым движением режиссерской руки мерзкое помоище начинает выглядеть на экране забавным и симпатичным. Как храм, возвышается на нем барабан, превратившийся для героя в уютную избушку. Из барабана торчит смешная труба. Из трубы весело валит дым, навевая задушевные строки: «Эх, русский народ в тюрьмах весело живет!..».

И так во всем — все преображено, волшебным образом высветлено и опоэтизировано. Тепло неподдельного сострадания, любви, надежды согревает ледяное, страшноватое и тотально изгаженное пространство фильма.

«У фильма, — рассказывал Овчаров, — был совсем другой вариант финала. Мы его даже сняли. Герой, устав от своей жизни, от всех мытарств, решил покончить с собой. Привязал на дерево веревку, надел на шею, встал на Барабан и оттолкнулся. И когда уже стал задыхаться, корчиться в предсмертных муках, он передумал и решил, видно, еще пожить. Но выбраться из петли уже не может. И умереть не хочет, и спастись не знает как… (Наше нынешнее всеобщее состояние не такое ли?) И вот мой герой-бедолага корчится, бьется в петле. И тогда Барабан к нему начинает тихонько подкатываться. На выручку. Но — в силу своего «характера» — делает это с норовом. То поддержит своего хозяина, то откатится от него. Как бы наказывая и «проучая» его. И шли такие качели. Спасется? Погибнет? Спасется? Погибнет?

Юмор висельный…

Не знаю, правильно — нет ли, отказался я от этого варианта, хоть он был очень выразителен. Уж очень прямая аналогия тут была с нашим нынешним положением.

А ведь так хочется выбраться из этой смертельной удавки…»

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera