Сюжеты

ПРОЩАНИЕ КРЕМЛЕВСКОГО ДИГГЕРА

<span class=anounce_title2a>БИБЛИОТЕКА</span>

Этот материал вышел в № 76 от 14 Октября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

2 февраля сего года, спустя три месяца после выхода в свет книги «Байки кремлевского диггера», ее автора Елену Трегубову пытались взорвать. К счастью, обошлось без жертв. Не найденным до сих пор «минерам» и тем, кто направил их с...

2 февраля сего года, спустя три месяца после выхода в свет книги «Байки кремлевского диггера», ее автора Елену Трегубову пытались взорвать. К счастью, обошлось без жертв. Не найденным до сих пор «минерам» и тем, кто направил их с самодельным взрывным устройством по ее месту жительства, Лена ответила словом — оружием, которым владеет безупречно. Ее новая книга — это рассказ о том, что осталось «за скобками» первого издания («Байки кремлевского диггера»), о его пути к читателю, об исчезнувшей было корпоративной солидарности журналистов, о реакции очень важных персон (в том числе президента) на документальную повесть.

Новая книга Елены Трегубовой «Прощание кремлевского диггера» (издательство «Ад Маргинем», тираж 50 тыс. экземпляров) появится на книжных прилавках завтра, 15 октября. А сегодня по давней договоренности с автором предлагаем вашему вниманию газетный вариант двух глав.

 

Если вы подозреваете, что Путин позвонил мне и поблагодарил за книжку («Байки кремлевского диггера». — Ред.), то слегка ошибаетесь. Уже после взрыва под моей дверью, когда я сидела в гостях у московского корреспондента Sunday Times Марка Франкетти, который в честь моего чудесного избавления от смертельной опасности сварил бесподобные вегетарианские феттучини, я услышала от одного из его гостей:

— Лена, а правда, что Путин отдал приказ закрыть радиостанцию «Эхо Москвы», потому что когда ехал в Кремль и включил в машине радио, то услышал, как по «Эху Москвы» зачитывают отрывки из вашей книжки?

Я аж пастой поперхнулась. Но предпочла отнести эту историю к разряду героического фольклора, которым начала обрастать книга.

Тем не менее суть этого рассказа подтверждал и один весьма высокопоставленный источник. Не буду, уж простите, его называть. Источник утверждал, что Путин был в ярости после прочтения «Баек» и якобы поручил одному из замов главы своей администрации «разобраться» с радиостанцией «Эхо Москвы», журналисты которой давали в эфир информацию о книге.

Я сочла не вполне корректным допытываться о деталях этой истории у своих друзей на «Эхе».

 

* * *

Министр печати Лесин поступил несколько более мужественно, чем его начальник. После прочтения «Баек кремлевского диггера» он решил послать мне авторизованную черную метку. Как передал мне через мою бывшую коллегу главный редактор «Коммерсанта» Андрей Васильев, приятельствовавший с Лесиным, «…министр интересуется: Трегубова отдает себе отчет, что этой книгой она себе выписала волчий билет?».

Но я искренне надеюсь, что под волчьим билетом министр подразумевал все-таки, что меня уволят из «Коммерсанта» и что больше я нигде в России не смогу работать как журналист. А не то, что меня через пару месяцев попытаются взорвать. Иначе я решила бы, что я плохой физиогномист.

Матеря на чем свет мою книгу, Лесин, однако, признался другим нашим общим знакомым:

— Абсолютно все, что Трегубова там обо мне написала в своей книжке, — правда. Из чего я делаю вывод, что и все, что она написала про других политиков, — тоже абсолютная правда.

Причем, по словам его собеседников, последнюю фразу министр (тогда еще действующий, а теперь уже бывший) произносил с нескрываемым удовольствием.

 

* * *

Тем временем Кремль переполняли самые что ни на есть параноидальные версии о происхождении моей книжки.

Одно время кремлевская тусовка считала, что «Байки» мне «заказал» Волошин. Более того, один из не далеких от Кремля людей в частной беседе на полном серьезе спросил меня: «Это что, Стальевич тебе помог тираж книги спасти, когда ее в типографии задержали? Там, честно говоря, все думали, что это прощальный подарок твоего «друга».

Сейчас расскажу, как все было с Волошиным на самом деле. Мы с ним действительно созванивались в тот момент, когда мою книгу по необъясненным причинам три недели задерживали в типографии. Дело происходило сразу же после ареста Ходорковского, и я знала, что Волошин уже написал Путину заявление об отставке.

Я, разумеется, первым делом спросила Волошина не о своих, а о его проблемах:

— Александр Стальевич, вы, говорят, заявление об отставке написали?

— Я заявление написал о том, чтобы мне скорее книжку Трегубовой почитать дали! — пошутил в своей обычной манере Волошин. — Ты куда вообще пропала? Когда книжку дашь почитать?

— Если хотите почитать книжку, тогда дайте там, пожалуйста, распоряжение ответственным органам, чтобы они книжку из типографии наконец выпустили и дали ее довезти до Москвы! — «пошутила» в ответ я.

— Да куда денутся, пропустят… — посмеялся Волошин. — Приходи в гости, а? Скажем, в пятницу? Жду от тебя книжку в подарок! Придешь?

— Я-то приду. Да только куда к вам уже будет «в гости»-то приходить? Вас ведь уже небось уволят к тому времени! У вас и кабинета-то своего к тому времени в Кремле не будет, — по-доброму, по нашей хорошей традиции, пошутила я над ним.

И как в воду глядела.

Разговор этот у меня с Волошиным состоялся во вторник. В четверг поздно вечером после трехнедельной задержки в Москву внезапно для всех довезли мой долгожданный тираж книги. А в четверг ночью стало известно, что Волошин отправлен в отставку. Так что в пятницу мне уже действительно некуда было идти к нему «в гости», чтобы подарить книжку. Таким образом, и его, и мои «шутки» в том телефонном разговоре оказались в руку.

После этого Волошин так и не перезвонил. Я вот думаю: может, ему книжка моя не понравилась? Прямо даже и не знаю, с чего бы это.

 

* * *

Реакцию прочей политической тусовки на мою книжку точнее всего описала Дикун (в то время пресс-секретарь Бориса Немцова. — Ред.): «Когда они читают про других политиков — хохочут как сумасшедшие. А как только доходят до себя — мрачнеют как тучи и моментально теряют всякое остроумие».

Живым примером такой реакции чуть было не стал мой друг, лидер российских либералов Борис Немцов, которому достался первый сигнальный экземпляр книги. В подарок на день рождения.

Немцов был дико горд, что книжки еще нет ни у кого в Москве — а у него уже есть. И я, разумеется, ожидала, что он тут же набросится на нее, проглотит за одну ночь и позвонит мне с комплиментами.

Но не тут-то было. Прошел день, два, неделя, а звонка от Немцова все не было. Ну, думаю, наверное, занят предвыборной борьбой. Сама я ему решила не перезванивать: неудобно же как-то автору напрашиваться на похвалы. Я решила подождать. Но прошла еще неделя, а Немцов все молчал как рыба об лед.

Я не выдержала и перезвонила Ленке Дикун, работавшей тогда его пресс-секретарем, и спросила:

— Слушай, в чем дело? Я просто не верю, что Боря до сих пор не прочитал книгу! Почему он не звонит — он что, действительно так сильно занят?

— Знаешь, это ОЧЕНЬ хорошо, что он не звонит. Пусть он хотя бы немного остынет… — нервно рассмеялась Дикун.

— Ты хочешь сказать, что он на меня обиделся?! — изумилась я.

— Не то слово! — все с тем же нервным смехом поведала мне Дикун. — Ты бы слышала, как Боря кричал: «С-ка Трегубова! А еще друг называется! Она же там у себя в книжке меня… изобразила! (Смысл непечатного термина, употребленного, по рассказам Дикун, Немцовым по отношению к своему персонажу из «Баек», точнее всего было бы перевести на литературный русский язык как «чересчур открытый парень». — Е.Т.)

Я знала, что по части способности посмеяться над собой у Немцова все в порядке. Поэтому решила действительно просто подождать, пока он остынет. И правильно сделала: как только до Немцова дошли сведения, что мой тираж задерживается, он весьма благородно, забыв про свои обиды, позвонил мне и предложил с думской трибуны выступить с депутатским запросом по этому поводу как лидер фракции.

— Трегубова, если честно, то книжка очень смешная! — сообщил мне мой друг Боря. — Я смеялся в голос, когда читал! Но как ты про меня написала?! Стерва!

 

* * *

Что же касается моей вечной сердечной боли — Чубайса, то он, как пересказали мне мои друзья с радиостанции «Свобода», грустно заявил им в интервью, что «Байки кремлевского диггера» — очень искренняя книга, но что он «до сих пор так и не понял, к кому я причислила его лично — к мутантам или диггерам».

Видите ли, Анатолий Борисович. Я вам напоследок, как диггер — диггеру, раскрою тайну. Главное в диггерском деле — не забывать: консервы имеют свойство портиться. И если диггер, уходя в подполье, берет с собой консервы, нужно четко знать их срок годности. Именно так вы законсервировали свой ресурс влияния в надежде на то, что в самый последний, критический момент вскроете НЗ и всех спасете. Но критический момент уже прошел. А вскрывать НЗ уже незачем — поздно. Стухло.

Самое обидное, что ресурс личного влияния на ситуацию в стране потенциально был у вас, пожалуй, больше, чем у кого бы то ни было в России. Просто потому, что для Запада вы оставались последним «живым» символом (или, скорее, иллюзией) либеральных рыночных реформ в России. И ровно поэтому до недавнего времени все кремлевские руководители предпочитали держать вас где-нибудь неподалеку, под рукой, во властных структурах — как аленький цветочек.

И даже если забыть про теневые ресурсы, у вас, как у диггера, всегда оставался последний патрон, последняя серебряная пуля. Когда начались аресты и уголовные дела против не угодных Кремлю предпринимателей, когда ликвидировали все неподкремлевские телеканалы, когда ввели тотальную цензуру — вы могли просто встать и объявить, что отказываетесь работать на этот режим. Но вы этого не сделали.

А теперь — в силу неприличных цен на нефть и мыслительных способностей господина Буша — Кремлю на вас уже в принципе наплевать. Тем более что один, два, три, пять раз подряд вы уже промолчали (или слишком осторожно сказали — что сейчас абсолютно одно и то же), когда Путин, на которого вы работаете, растоптал ваши прежние личные принципы передела собственности репрессивными методами в пользу кремлевских ставленников.

Вы прекрасно знаете: я никогда не верила в корыстную мотивировку ваших действий. Ради чего тогда? Бороться с теплоцентралями, когда страна, построение которой вы считали смыслом своей жизни, уничтожена? В смысле, фидеры дороги вам как память об убитой мечте?

Я встретила Чубайса в ночь выборов, когда мои друзья лидеры СПС с изменившимися лицами пытались объяснить друг другу чудовищный смысл цифры 4,3% на мониторах.

Чубайс, потерянный, жалкий, осунувшийся, не вполне отдающий себе отчет в том, что все происходящее с выборами — не кошмарный сон, попытался заговорить со мной. А я не смогла. Отдернулась, отстранилась и ушла, сделав вид, что у меня срочные, неотложные дела в другом конце зала. И даже соврала, что сейчас, сейчас вернусь. И не вернулась. Уехала домой.

Потом переживала, что как-то не по-человечески это сделала. Он ведь растоптанный, проигравший все. И тут я еще его добила, даже разговаривать не стала. Я ведь действительно на протяжении нескольких лет считала его своим близким другом. Нужно было подойти, обнять, как-то поддержать, пожалеть.

А потом я поняла, почему не подошла и не пожалела. Потому что, если честно: вот не жалко мне уже вас больше ни капельки, друзья-демократы. Потому что не надо быть трусами. Вы сами сделали выбор. Никто вас не заставлял шоколадному Путину облизывать все, что можно. Кого мне жалко, так это страну, которую вы кинули.

 

* * *

14 ноября, в пятницу, мне позвонил ведущий еженедельной воскресной итоговой программы «Намедни» на НТВ Леонид Парфенов:

— Лена, ваша книга уже стала реальным бестселлером: она первая в рейтингах двух крупнейших книжных магазинов Москвы. Мы не можем пропустить это событие. Вы не согласились бы приехать к нам на съемки программы и дать интервью?

Я, разумеется, согласилась, спросив лишь, в каком формате он планирует делать сюжет.

— Ну, мы собираемся воссоздать в студии атмосферу вашего ужина с Владимиром Владимировичем Путиным… — туманно пояснил Парфенов. — Если приедете — сами увидите…

И я увидела… Эстет Парфенов ни в чем себе не отказал: он максимально близко к тексту воссоздал в студии антураж моего обеда с нынешним президентом России, который описан в книге. Прямо перед телекамерами стояла низенькая японская карликовая мебель, за которую меня попросили сесть. Прямо на пол. Я кое-как угнездилась, как гигантский кузнечик, испытывая до боли знакомые, описанные в классике проблемы с тем, куда бы деть коленки. Передо мной поставили живописные японские чашечки и разложили приборы. Сам Парфенов тоже уселся на пол — только за камерами, напротив меня, и принялся задавать вопросы.

Мы говорили о том, чем был Дедушка Ельцин для российской прессы, и о том, что Путин превратился в могильщика всех гражданских свобод, которые Ельцин дал стране. О том, что Путин, в отличие от Ельцина, — к сожалению, очень плохой публичный политик, начисто лишенный харизмы и элементарного человеческого дара сочувствия людям. И что именно из-за этого Путин, видимо, так боится свободных СМИ, уничтожает телеканалы и затыкает рот журналистам. Потому что боится, что если бесцензурное телевидение покажет его народу, то у него просто не будет шансов быть избранным.

Парфенов выспрашивал у меня какие-то бытовые детали моего обеда с Путиным. Мы с ним посмеялись, что теперь, после его программы, настольная игра «Обед Путина с Трегубовой» войдет в каждый дом: в магазинах будут продаваться наборы «Сделай сам» с одноименным названием, с посудой для суши, бутылочками саке и сборной японской мебелью.

Интервью получилось длинным — почти час.

— Но вы уж извините, Лена, мы для программы возьмем только небольшой фрагмент, минут на восемь. Вы же сами понимаете… Не обижайтесь, — сразу предупредил меня Парфенов.

— О чем вы говорите, Леня! — рассмеялась я. — Да если вам вообще позволят в вашей программе хотя бы произнести вслух мою фамилию и название моей книги — я и так уже буду считать это актом гражданского мужества с вашей стороны!

— Мне никто ничего не может позволить или запретить, — обиделся Парфенов. — Я говорю в своей программе все, что захочу. Вы неверно себе представляете ситуацию.

На этом мы расстались, пожав друг другу руки. И я с некоторой долей озорства стала ждать вечера воскресенья, когда программа Парфенова должна была выйти в эфир. Честно признаюсь: я ни секунды не верила, что Парфенову позволят сделать то, что он задумал.

Однако уже в субботу на канале НТВ начали крутить анонсы программы с моим интервью. А в воскресенье, 16 ноября, эти ролики крутили уже чуть ли не каждый час. Все мои друзья-журналисты тоже с напряжением ждали девяти вечера, недоумевая и уже почти ликуя: неужели нам и правда удалось прорвать блокаду и на телевидении?

Однако в шесть часов вечера мне на мобильный позвонил Парфенов и чуть ли не в суицидальном состоянии выпалил:

— Лена, программы не будет. У меня только что был часовой разговор с глазу на глаз с гендиректором телекомпании Сенкевичем, и он в категорической форме запретил мне давать сюжет о вас в эфир… Я ему сразу сказал, что не намерен выглядеть полным дерьмом и врать вам, что я якобы случайно пролил кока-колу на кассету с вашим интервью и что сюжета не будет по техническим причинам. Поэтому я вам и позвонил, чтобы честно сказать — это акт цензуры…

Морально я оказалась гораздо больше готова к такому развитию событий, чем Парфенов, так что мне же еще пришлось его и утешать:

— Да не расстраивайтесь вы так! Как будто вы раньше не видели, что вокруг вас происходит! В любом случае я невероятно ценю вашу честность. Ничего, кроме уважения, ваш поступок вызвать не может.

Но Парфенов распрощался со мной чуть ли не в слезах. Я прекрасно понимала его состояние: если до этого в нем поддерживали иллюзию, что он — священная корова и что он на особом счету у Кремля, то теперь его откровенно унизили перед всей страной и показали, что и у его персональной свободы слова тоже очень узкие границы.

К несчастью для цензоров, Россия — страна огромная, и парфеновский сюжет о моей книге уже успел выйти на так называемые орбиты. То есть полстраны, начиная с Дальнего Востока, Сибири, уже успели увидеть программу целиком. (Кстати, оказалось, что, например, в Казахстане сюжет тоже было видно, и, когда я в апреле 2004 года по приглашению дочери Назарбаева Дариги приехала в Алма-Ату на международный медиафорум, весь город буквально носил меня на руках.) Москва же и все центральные регионы успели увидеть лишь маленькие анонсы программы с моим интервью. А потом от Парфенова потребовали срочно переверстывать выпуск «Намедни», вырезав любые упоминания обо мне. По словам Парфенова, начальство мотивировало это «политическими, этическими и какими угодно другими соображениями». И в девять часов вечера по московскому времени программа «Намедни» вышла уже в кастрированном варианте.

Это было фантастически откровенной демонстрацией неуважения цензоров к собственной стране: значит, население Дальнего Востока они считают быдлом, которому все равно что показывать — они и так проголосуют как надо. А вот москвичам нельзя такое смотреть, а то Кремль ругаться будет.

Благодаря честности Парфенова, сразу заявившего о цензуре, репортерам удалось застать гендиректора НТВ Сенкевича врасплох. И когда с радиостанции «Эхо Москвы» ему позвонили и прямо спросили, действительно ли он только что совершил акт цензуры и приказал снять сюжет о Трегубовой, от растерянности Сенкевич сказал: «Да».

Воспользовавшись откровенностью цензора, Союз журналистов России немедленно направил письмо генпрокурору с требованием возбудить уголовное дело против гендиректора НТВ по статье Уголовного кодекса «Воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналиста» (которая, кстати, предполагает тюремное заключение для цензора). Но генпрокурор у нас, как известно, независимый.

Весь русский интернет был наводнен только одной новостью: случился первый за всю постсоветскую историю России акт откровенной политической цензуры.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera