Сюжеты

БЕССТРАШНОЕ СМИРЕНИЕ

<span class=anounce_title2a>СЮЖЕТЫ</span>

Этот материал вышел в № 77 от 18 Октября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

— Ну что вы за люди, журналисты! Приехал из Англии больной человек. Пьющий. Женился на алкашке, наплодили детей. Если тебе нужен непременно иностранец, съезди в Болотное. Там работает курд, — сказал мне начальник областного управления...

— Ну что вы за люди, журналисты! Приехал из Англии больной человек. Пьющий. Женился на алкашке, наплодили детей. Если тебе нужен непременно иностранец, съезди в Болотное. Там работает курд, — сказал мне начальник областного управления сельского хозяйства.

Когда я уже уходила, он бросил вслед:

— Если небольшой дождь пройдет, не проедешь. Там всего ничего, но не проедешь.

 

Курда с армянской фамилией я запомнила, но англичанин сидел в моей башке, как гвоздь. Я его увидела в «Намедни». Лихой сюжетец, ничего не скажешь! Англо-сибирский экстрим с отбрасыванием навоза и матерком. Не помню, была ли там бражка. Смущало одно обстоятельство — англичанин не бизнесом занимался, не шабашничал и не бомжевал. Он работал на земле. Должна же быть в таком случае какая-нибудь деталь, по моим представлениям, которая свидетельствовала бы о зове земли. Не своей, английской, а — чужой. К тому же забытой богом и людьми. Эта земля называется Дубинка.

Чудилась некая драма, оставленная за кадром. А может, никакой драмы не было и нет, а так… одни наваждения.

Уговаривать свою бывшую ученицу Валентину Горохову не пришлось. Англоманка, она согласилась поехать сразу. Не надо быть психологом, чтобы понять: чужой язык не всегда позволяет уловить тончайшие движения души.

Саша, муж Валентины, поехал специально — задать англичанину вопрос: чувствует ли он свою ответственность за жизнь детей, рожденных здесь, на чужой земле?

 

Мне сказали правду: дороги нет никакой. Проломы земли, возникшие от движения тракторов.

Местные просторы завораживают красотой, но в Дубинке природа производит гнетущее впечатление оставленности. Как будто природе на самом деле трудно без человека, без его усилий. Бескрайние поля, неухоженные, необработанные, вызывают тоску.

Проехали знакомые сельские пейзажи: развороченные фермы, заброшенные постройки. Но — о чудо! — показались огромные ряды натюкованного свежего сена. Геометрически четкие. Немыслимо высокие. Белобрысый мальчик на вопрос: где Майкл? — сразу показал на большой деревянный дом. За калиткой сидели двое. Один — лет десяти — и был Сашей, сыном Майкла, другой — перемазанный черемухой — трехлетний малыш оказался соседом.

Наверное, Маленький Принц был таким, как Саша. Светлые глаза, загнутые черные ресницы. И — улыбка. Совсем не здешняя. Не из этих мест. Он показался нам заторможенным. Мы ошиблись. Во всех жестах, манере поведения ощущались природная хрупкость, ломкость. Платоновское «нежен лицом» — это про Сашу. Рука завязана грязным бинтом. Мальчика оставили на хозяйстве. Отец уехал в поле. С ним — сводный брат Коля и родная младшая сестра Вероника.

Двор Майкла не то что на английский, он и на русский-то двор не смахивал. Вперемешку валялись опрокинутая фляга, смятый детский ботинок, старые части от каких-то металлоконструкций.

Решили поехать к Майклу в поле. Саша пошел закрывать летнюю кухню. Над холодильником висел календарь с картинкой. Изображено было некое графство: замок, ухоженные газоны, подстриженные деревья. Все отдавало театральной декорацией. Внизу в клетке для чисел — надпись на русском: «брага». Через несколько клеток снова — «брага», а еще через несколько — «хорошая брага». Календарь прислали из Англии родители Майкла (надписи, естественно, сделаны в Дубинке).

Саша закрыл кухню на замок. Отчаянным лаем заливались собаки, их оказалось три.

— А если обворуют? — спросили мы.

— Не должны бы… — сказал Саша.

С этой фразы началось мое знакомство с типично английской языковой формой, которая отлично функционировала в сибирской глубинке, словно здесь отродясь и жила.

Валентина завелась: «Почему Бродский так запал на английский язык? В нем есть такие лингвистические ниши, которые не завершены. Они открыты и оставляют возможность выбора. Украсть могут. Скорее всего украдут. Но язык сопротивляется: не должны бы… Есть деликатное указание на норму. Не приказное следование ей (не входить!), а надежда на то, что вы все-таки соблюдете норму».

Местные жулики тем не менее норму не соблюдают. Много чего украли у Майкла. Например, коня, лошадь с жеребенком.

Мы решили остаться. Саша то и дело прислушивался к отдаленным звукам.

— Это папа… Нет-нет-нет — это К-700… Это гусеничный, а папа на колесном.

Спросили, обзывают ли Сашу в школе.

— Обзывают. Англичанином.

Во второй половине дня к задам огорода подъехал на тракторе Майкл с детьми. Началась отгрузка тюков. Дети их перекатывали, как мячи. На самом деле каждый тюк весил 200 — 300 килограммов. Наш приход не внес никаких изменений. Нас не удостоили внимания по той простой причине, по какой работающий человек дорожит обретенным ритмом, позволяющим экономить физические силы. Муж Вали включился в работу и потом долго изумлялся, как такую работу выполняют дети.

 

Майкл походил на украинского парубка. Чистый персонаж из какой-нибудь «Сорочинской ярмарки». Копна кудрявых русых волос, пшеничные усы, которые как выросли в 16 лет, так и остались нетронуты. Мы ему дали 32 года. Оказалось — 47.

— Помешали? — спросили мы.

— Если честно, то да… — сказал Майкл, не завершив фразу.

Теперь трудно понять, когда и в связи с чем разговор обрел ту самую плоть, когда чужая судьба начала проступать с той силой драматизма, от которой першит в глотке.

…В тридцать лет он пережил сильный душевный кризис. Развелся с женой. Подался в Россию.

— В России было легче пережить кризис, чем в Англии? — спросила я.

— Нет, дело не в России и не в Англии. С Англией как раз все в порядке. Все дело было во мне.

Так будет всегда: ответственность за все Майкл берет на себя, хотя (как мы узнаем позже) были и внешние причины его невзгод.

— Почему все-таки Россия?

— В Англии мало знают о России. Ну что там знают? Красная площадь… на ней парад… Сибирь… холод, снег.

Он выбрал то время приезда, которое называлось перестройкой. Это соответствовало его внутреннему состоянию. Перестройка на деле оказалась странной. В Дубинку приехали люди, собрали собрание. Голосовали за новых хозяев жизни. Они обещали проложить дороги, открыть школу. Скупили все задарма — и скрылись. Деревня пустеет.

…Наконец разговор на английском! Сейчас я увижу истинного Майкла. Ничуть не бывало!

— Удивительно, но это так, — сказала Валентина. — На английском он точно такой, как на русском.

Говорит Майкл не спеша. Не потому, что есть трудности с языком (похоже, их нет совсем). Он ищет ту форму, которая была бы не окончательной. Как сказал бы психолог, Майкл в поисках открытой модальности.

— Крадут? — спросили мы.

— Как сказать…

— Вот так и сказать: украли лошадь с жеребенком, коня… — это я объясняю, что украли.

— Крадут у всех, — сказал Майкл.

В хозяйстве три дойные коровы, три теленка, один бык, свиньи, две лошади, кобыла Симка и конь Принц.

Дети учатся в Верхкоёнской школе. С понедельника по пятницу они живут в Верх-Коёне с матерью Татьяной. Майкл купил им небольшой домишко.

— Она вышла за вас по любви? — спросили мы.

Так хотелось, чтобы нашлась какая-нибудь русская женщина, которая полюбила бы Майкла со всей щедростью души.

— У нее не было выбора, — сказал Майкл, обойдя вопрос о любви. — Ей надо было уйти из пьющей семьи.

Выяснили, что Татьяне решительно все равно, живет она с англичанином или зулусом.

Однажды в Дубинку приехала двоюродная сестра Майкла Памела. С дочкой.

— Наверное, они испытали шок?

— Девочка впервые выехала из Англии. Поэтому для нее все было шоком, — уклончиво заметил Майкл.

Памела занимается сельским хозяйством. Земля в Англии дорогая. До сих пор семья Памелы живет в трейлере.

— А у меня дом, — сказал Майкл.

Он сказал это как истинный англичанин, для которого дом — своя крепость.

— Папа, можно попереключать скорости? — спросил Коля у отчима и полез в трактор.

Мы спросили, как отец Коли относится к тому, что его сына воспитывает англичанин.

— У него отца нет. Отец я. Он мне достался трехмесячным.

 

Были трудные времена. Приходилось каждые три месяца летать в Англию за визой. Началась бюрократическая волокита с регистрацией брака и детей. Английская жена напрочь отказывала Майклу в свиданиях с детьми (их трое).

Русская жена Татьяна не давала нам покоя. Мы что-то ляпнули про непорядок во дворе и на кухне, хотя знали, что это не наше собачье дело.

— Ее некому было научить, — примирительно заметил Майкл.

Все наши подначки под вторую половину англичанина закончились разом. Одной мужской фразой.

— С Татьяной я могу говорить обо всем на свете. Она меня понимает.

Спросили, чем отличается англичанин от русского.

— Англичанин обязательно сделает сегодня то, что можно отложить на завтра. Русский — отложенное на завтра может не сделать никогда.

Он смягчил свою догадку улыбкой, сказав при этом, что может сам стать таким.

Майкл стоял, опершись на сенные тюки. Точнее сказать: он стоял в сене. Он так был слит с дубинской землей, с сеном, воздухом, что в голове пронеслось: какие же мы дураки, что поделили землю на страны и государства, нации и религии. Она равно принадлежит всем и всякому.

Сказала, что одиночество Майкла ощущается.

— Когда я приезжаю в город, испытываю это чувство. Стоит выйти в поле — оно покидает меня. Я там не один.

Душа Майкла в поле обретает лад. Хотела спросить: есть ли ощущение, что все-таки это чужая земля? Когда чужое становится своим? Не спросила.

Становилось ясно: жизнь тряхнула человека. Вектор судьбы резко изменился. Между мечтой о перестроечной России вблизи Бристоля и реальной российской Дубинкой — пропасть. Но ты уже в Дубинке. У тебя трое детей и женщина, которая тебя понимает.

Смирение — вот что поражало в Майкле. Смирение перед поворотами судьбы. Было ли это проявлением силы или слабости?

Ответ на этот вопрос нашла у Бродского: жизнь с природой и на природе — это последний акт «отчаяния, которое есть мать мудрости». Написано о поэте Вергилии, но многое объясняет в судьбе англичанина Майкла.

Оказалось, что отчаяние имеет более сложную природу, чем нам это представляется. Неужели это в самом деле верно: выход надо искать на дне отчаяния. Смирение и есть бесстрашие перед судьбой.

Прощались трижды. Уже вовсю перед нами мельтешил Коля, молчаливо давая понять, что пора в поле.

 

Остановились в Верх-Коёне. Подалась в здание администрации. Рабочий день кончался. Женщины перебирали деловые бумаги. Осторожно завела разговор о Майкле. Вмиг оживились.

Его здесь называют наш Майкл. Рассказывают, что когда он повез сына Сашу за границу на операцию, то захватил и Колю, «прижитого» ребенка. Вез как своего. Операция оплачивалась благотворительной организацией. Так вот, наш Майкл отсчитал денег ровно столько, сколько требовалось. Остальные деньги передал больнице для детей, которым предстояла такая же операция. А еще рассказали, что Майкла заманил красотами Дубинки один человек. Называют профессию, имя. Он предложил создать совместное предприятие и воспользовался деньгами англичанина. Результат сделки: Майкл — без штанов, а хмырь (иначе не назовешь) основал свою фирму в Новосибирске.

— Что вы ездите?! Помогите нашему Майклу. Помогите человеку! Ему же детей надо выучить и самому выбраться, — в голос запричитали женщины из администрации.

 

Р.S. Роберт Чандлер — англичанин. Переводчик Андрея Платонова. Любит Россию и русское слово, на котором написан «Чевенгур». С ним рядом он может поставить только «Гамлета» Шекспира. Я рассказала ему про Майкла и показала фотографии. Роберт сказал: «У них такие счастливые лица. Им можно только позавидовать». Возможно, Роберт знает то, чего мы не сумели увидеть.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera