Сюжеты

30 ЛЕТ С «НОСОМ»

<span class=anounce_title2a>ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ</span>

Этот материал вышел в № 77 от 18 Октября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

19 октября в Камерном музыкальном театре под руководством Бориса Покровского праздник: отмечается 30-летие легендарной постановки оперы Дмитрия Шостаковича «Нос». В этот вечер за дирижерским пультом снова будет стоять Геннадий...

19 октября в Камерном музыкальном театре под руководством Бориса Покровского праздник: отмечается 30-летие легендарной постановки оперы Дмитрия Шостаковича «Нос». В этот вечер за дирижерским пультом снова будет стоять Геннадий Рождественский, бывший некогда музыкальным руководителем спектакля.

За прошедшие тридцать лет «Нос» в постановке Бориса Покровского был сыгран около 330 раз и объездил почти весь мир. Его неслучайно считают визитной карточкой Камерного — именно в «Носе» совсем молодой тогда театр обрел свой стиль, и яркая зрелищность массовых сцен счастливо соединилась с тонким психологизмом актерской игры.

Борис Александрович ПОКРОВСКИЙ вспоминает о том, как шла работа над «Носом».

 

— Когда вы задумали поставить эту оперу Дмитрия Шостаковича?

— Это было очень давно. Еще в то время, когда в 1930 году «Нос» шел в Ленинграде. Считалось, что Шостакович написал слишком сложную, антиоперную музыку, и спектакль замалчивали, затушевывали. Мы тогда думали, что происходит самая обыкновенная глупость и «Нос» не принимают невежды. Мы были молоды, а молодости естественно иметь свое мнение и безответственно высказывать его друг другу.

Много лет спустя, после долгой работы в Большом, я придумал создать свой театр, так называемый Камерный музыкальный. Мечтал о нем давно, мне хотелось близких отношений между артистами и публикой, хотелось создать комнатный театр, где не нужно было бы поражать масштабами и где бы мы старались проникать в сущность человеческой натуры. Я решил: опера Шостаковича «Нос» непременно будет среди тех произведений, которыми откроется наш театр.

Мне никто ничего не запрещал, кроме… самого Шостаковича. Дмитрий Дмитриевич категорически возражал против постановки своей юношеской оперы. Он был милым человеком и говорил так: «Зачем вам себя утруждать, зачем лишние неприятности, мало ли что — поставите «Нос», вас сразу обвинят в формализме, станут критиковать». Начал перечислять, как много недостатков в этом произведении. Ни один из критиков Шостаковича был бы не в состоянии обнаружить в опере столько недостатков, сколько нашел он сам! Скажем, рассказал, что, когда работал над оперой, не знал, как писать партию альтов. И убеждал, что альты просто не смогут справиться с музыкой, которую он сочинил! Через много лет я вспомнил это и страшно захохотал. Потому что ни я, ни Шостакович тогда не знали, что в нашем оркестре, состоявшем из студентов консерватории, играет человек, которого впоследствии назовут самым великим альтистом мира, — Юрий Башмет.

— Как же вы все-таки добились от Шостаковича согласия на постановку?

— Однажды я шел на репетицию, переходил Кузнецкий Мост. Навстречу — мой знакомый, Геннадий Николаевич Рождественский. Тогда он был просто Геня. «Как дела?» — спрашивает. «Да вот свой театр создаю. Репетирую «Нос». — «Какой «Нос»?» — «Шостаковича». Смеется: «Какая ерунда! Кто это может спеть? В нашей стране сейчас нет людей, которые это могут спеть и сыграть!». — «А вот мы и поем, и играем». И Рождественский пошел со мной на репетицию. Подходя к складам Театра оперетты, где мы тогда репетировали, мы услышали, что идут уроки: поют двое мужчин, тенор и баритон. Но я даже не обратил внимания на то, что именно они поют, — я смотрел на руку Геннадия Николаевича, которая двигалась так, как будто он дирижировал. И я понял: он идет за мной не из любопытства, а потому что ему нужен Шостакович, нужен «Нос».

И когда Дмитрий Дмитриевич в очередной раз сказал мне, что «Нос» невозможно поставить, я ответил: «А вот Рождественский считает, что возможно!». Воцарилась тишина, и Дмитрий Дмитриевич спросил: «Геня?..». «Да, Геня». — «А почему Геня?» — «А потому что он хочет дирижировать нашим спектаклем». Шостакович вздохнул. Это был не просто вздох — это открылись двери, и партитура «Носа» оказалась в моих руках.

Через некоторое время в подвал, с трудом спускаясь вниз, стал приходить Дмитрий Дмитриевич. Во время репетиций он, как и полагается великому композитору, сидел и молчал.

Перед моими глазами уже был такой пример — Сергей Прокофьев, который на моих репетициях тоже молчал. И только удивлялся всему, что творится на сцене. У него не было ни возражений, ни предложений, но ему было удивительно все происходящее, по-мальчишески удивительно и смешно. Что вот он, например, написал форшлаг, а в это время тенор, оказывается, должен мигнуть левым глазом баритону! Этих больших композиторов безумно занимал процесс превращения музыки в театральное действо. Наверное, они не понимали, что на самом деле они драматурги. И что мизансцены не придумываются режиссером — все они уже заключены в партитуре…

— Я читала, что, когда Шостакович писал оперу «Нос», он вспоминал знаменитый спектакль «Ревизор» Всеволода Мейерхольда, в который был вмещен «весь Гоголь». Мне кажется, в вашем спектакле «Нос» тоже есть это стремление дать «всего Гоголя». Неслучайно в доме-музее Мейерхольда в Пензе целый стенд посвящен вашему спектаклю…

— Когда я учился в

ГИТИСе, у нас были два бога: Мейерхольд и Станиславский. Мейерхольда называли формалистом, хотя сам он говорил нам, что если кто и формалист, новатор — так это Станиславский. А мы все, говорил Мейерхольд, мальчики, подбирающие за ним мячи. Мы были влюблены в Мейерхольда, смотрели все его спектакли. Обожали бывать на его репетициях. Там присутствовала некая доля озорства — что нам очень нравилось. Когда нас восхищала какая-то мизансцена, мы аплодировали, кричали «ура!», «гениально!» — это будоражило Мейерхольда. Его супруга Зинаида Райх даже говорила нам в Ленинграде, когда он репетировал «Пиковую даму»: «Давайте заставьте его работать хорошо — что-то сегодня он вяло репетирует».

Мы не были достаточно серьезны, чтобы по-настоящему понять великое творчество Мейерхольда. Однажды я позволил себе спорить с ним, и он посмеялся, и все остальные тоже стали надо мной смеяться и превратили меня в требуху.

Конечно, «Ревизор» Мейерхольда — это весь Гоголь. И, наверное, его спектакль в какой-то степени повлиял на меня. Но я никогда не подражал ему, потому что не смел. Я не могу назвать себя учеником Станиславского или Мейерхольда — я не такой нахал, не такой наглец. Я просто смотрел на Гоголя глазами Шостаковича…

…Наверное, это звучит наивно, но у меня особые отношения с Шостаковичем. Он мне очень близок. Его давно нет, а я — есть, и вот я говорю перед спектаклем: «Костюмы проверьте», потому что боюсь, как бы он не обиделся…

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera