Сюжеты

КОРОТКИЕ ВСТРЕЧИ СО СТРЕССОМ

<span class=anounce_title2a>ТЕЛЕРЕВИЗОР</span>

Этот материал вышел в № 84 от 15 Ноября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Политика

Смотрите? Я тоже смотрю. Вы вообще какой телезритель: заядлый или балующийся? В учебниках по социальной психологии говорится, что если в день вы смотрите телевизор часа четыре и больше (это тысячи часов в год), значит, вы заядлый.И я...

Смотрите? Я тоже смотрю. Вы вообще какой телезритель: заядлый или балующийся? В учебниках по социальной психологии говорится, что если в день вы смотрите телевизор часа четыре и больше (это тысячи часов в год), значит, вы заядлый.

И я «заядличаю» уже несколько дней, сознание мерцает, как телевизор в темной комнате. Трудно только в первый день выдержать сразу четыре часа, коченеешь как-то, эмоционально обомжевываешься. Будто поселилась на вокзале.

 

Я на вокзале. Это студия так сделана — под вокзал, там еще поезд все время ездит на заднем плане, везет людям встречу с близкими. Программа называется «Короткие встречи». Игорь Кваша с Марией Шукшиной давно ведут такую программу, где людей находят, но… Как-то там все тактично, сострадательно, медленно… Такие вещи не живут долго в памяти — слишком все по-человечески. А здесь в детский реабилитационный центр приходит корреспондент и спрашивает: «Кто из вас Сережа?».

— Это я, — отзывается мальчик лет десяти.

И везут его в Москву, где уже сидят на вокзале-студии его мама и бабушка. Пять лет они его не видели — отец увез. Письма писал, потом перестал: спился. Сережа позже расскажет, что приблудился к строителям, жил с ними в вагончиках — хорошо там к нему относились, кормили. Но стройка закончилась, он скитался, потом попал в реабилитационный центр. И вот теперь его с поезда — на сцену, посадили между мамой и бабушкой. Он их видел в последний раз малышом — теперь глядит подростком.

— Ну что, Сережа? — требовательно, с каким-то даже металлом в голосе спрашивает ведущая, — с кем ты останешься? Вернешься в реабилитационный центр? Или поедешь домой с мамой?

— Не знаю, — мучительно, болезненно морщась, говорит мальчик, — даже не знаю.

— Сережа! Поезд ждет! Что ты решил? — продолжает ведущая. И очень требовательно через пару секунд:

— Сережа! Говори!

Бабушка и мама, причитая: «Ну как же это, все тебя ждут, мы так тебя ждали, готовились…».

— А где вы были, когда я на стройке… — ну не может ребенок сразу отреагировать, застрял в каких-то внутренних пустотах. Выбило его внезапным этим теледобром, как взрывом. Он под завалами. Вытащат? Спасут?

— Сережа! Итак… — не унимается ведущая, — Сережа! Мы ждем…

Отворачиваясь, плача, не глядя на родных (посмотришь — расслабишься), мальчик принимает решение к ним не возвращаться… Поезд везет его назад, в реабилитационный центр. Студия аплодирует.

Может быть, «окнами», «стеклами», «голодом», «запретными зонами» огрубленные, мы просто уже не можем знать, где в самом деле зоны, по-человечески запретные? Мы столько пережили запредельных, но понарошечных откровений. Так много людей истекло на наших глазах клюквенным соком, столько было стонов «раненых помидоров»… Завороженный ужас — привычное состояние, мы просто смотрим, мы не знаем. Настоящий это мальчик или нет? Боль у него настоящая? Но если да, то все случившееся для него по силе травмы равно тому, что чувствуют жертвы терактов. Спросите у любого психиатра: сиротство по последствиям для детской психики, шок от таких вот коротких и ни к чему не ведущих встреч переживается ничуть не легче… А если это все-таки был маленький гений — актер? Или дети из Беслана? Могли ли их сыграть дети-актеры в шоу Гордона? Как вы считаете? А если они настоящие, то как это стало возможным приглашать их в шоу?

 

Вы вообще видели это шоу? Оно так и называется — «Стресс». Странно все-таки смотрится здесь ведущий, правда? Как переодетый волк: «Ребятушки, козлятушки…». Там, где-то за пределами студии, проходит ось зла, а здесь защитник, «доброумышленник» Александр Гордон напрямую из студии в эту ось пробивается: «Мэр города такого-то! Поставьте женщинам телефон, они делают доброе дело…». Он знает точно, кто виноват и что делать. Он хороший.

В сказках и в комедиях обычно когда герой вот настолько подчеркнуто хороший, непременно у него ус отклеится, парик слетит или маска спадет… Я сейчас даже не говорю про ту передачу, где были дети из Беслана, я даже не возьмусь про ту передачу говорить…

Я про следующий сюжет: в студии — женщины-правозащитницы из Сочинского района. Они буквально спасли 15-летнего Витю, беглеца из северного городка. Мальчик просил милостыню и теперь вот, уже в телестудии, объясняет, что милостыню просить его заставил «этот черный таджик». Правозащитницы в рассказе своем о «хозяине» мальчика говорят не иначе как «этот товарищ». Подразумевается — мошенник, бандит, гад, и это нормально, потому что так оно, наверное, в действительности и есть. Ведущий обобщает:

— А как этот узбек-таджик-оглы вообще там оказался?

И это он не потому так говорит, что «привет милиции, я свой». Нет, слишком сама роль пафосна, невозможно же все время держаться в рамках роли цивилизованного, гуманистического кого-то, «ну ребятушки, ну козлятушки…», сколько же можно?

— Ты работу-то там у себя пробовал найти? — с интонацией прямо-таки отеческой спрашивает ведущий у Вити.

А Витя работает. Мать больна, дома все детишки младше. Отец бросил. Ему, напомню, 15. Он и в Сочи-то подался от безнадеги, безысходности. А ведущий теперь про планы спрашивает. Самое время спросить: хочет Витя в техникум, чтобы выучиться на сварщика?

— Сделаешь? — спрашивает ведущий.

— Сделаю, — через паузу отвечает мальчик

Все. С Витей разобрались. Аплодисменты.

 

Уходим? Вы куда попали? Я в вечерние новости на Первом канале. Здесь гость из Института социологии Михаил Горшков, и он все объясняет — у нас, оказывается, 36 процентов населения вообще не хотят быть богатыми. Вот в чем все дело. Иные мы все-таки люди, иные у нас ценности. Неуклонно растет количество населения, довольного своими доходами. Крепнет и увеличивается средний класс. Бедных на всю страну всего семь процентов. И это — в основном дно, опустившиеся люди, так говорит господин Горшков. Ими конечно же надо заниматься.

Пропускная способность сознания заядлого телезрителя (моего сейчас, к примеру) равна возможностям центральных магистралей Москвы вечером в пятницу. Это внимание водителя в мертвой пробке, он поначалу идет на любой маневр даже ради каких-то миллиметров. Уходит влево, а правая полоса вроде как слегка двинулась, он вправо — встала правая. Там реклама, здесь новости, и здесь те же новости. Бесполезность, безрезультатность каких-то действий рождают ощущение полного аута, беспомощности. В таком состоянии — рассеянном, свободно плавающем — внимание может быть схвачено чем угодно. Вы застреваете, к примеру, на Горшкове, слушаете и думаете: все давно уже у всех наладилось, все процветают, только вот я один такой лох. Или рассуждаете рационально: ну… вряд ли средний класс растет, здесь, наверное, путаница в терминах. Вот, к примеру, знакомый из провинции получает копейки, крутясь на двух работах, а говорит, что по меркам своего города живет средне. Он и зачисляет себя в средний класс.

То есть вот что происходит на самом деле — людям показывают уже почти советскую реальность, а люди внутри этой реальности пытаются как-то жить, они в нее верят, обосновывают ее. Несоветский зритель живет в почти уже советской телереальности.

А телезритель советский жить в телереальности не мог просто по определению — он в нее категорически не верил. Ну не было в его жизни киселевского НТВ, не носились по его экрану кони с «Вестями». А в нашей были, и мы поверили, мы привыкли очень быстро, как к пульту, — к хорошему всегда привыкаешь быстро — к телевизору, который все нам расскажет, все покажет и даст комментарии всех сторон.

И конечно же мы заметили тихие подмены. Передачи убирались не потому даже, что они были оппозиционны, а потому, что были живые, непредсказуемые — торчащие гвозди всегда забивают. Когда журналистские гвозди забивают, все остается без контекста, даже добро. Добро без контекста — чужое добро, какая-то наличность, оно не духовно.

Пульты теперь держат не руки, а инерция доверия, кредит, который пока все еще не исчерпан. И он неисчерпаем, потому что это такой удобный самообман: мы смотрим — потому что верим, а верим — потому что реальность невыносимей.

В телевизоре нас любит «Техносила». Все время про нас думает «Тефаль», ТНТ помогает, Александр Гордон излечивает стресс. Программа «Короткие встречи» нас найдет, если потеряемся. Нам сказочку расскажут, нам песенку споют.

 

P.S. А вы знали? В Таганроге пробки, как в Москве. Их создавал Рома из реалити-шоу «Дом-2» — где остановится, там в течение пяти минут и пробка, водители выпрыгивают из машин и бегут к нему, все бегут. Вот он сейчас об этом рассказывает. Про маму с папой еще говорит, про то, что им нравится, а что нет, в том, как он строит любовь.

Вот уже, оказывается, месяцев пять или шесть каждый вечер по телевизору папа с мамой внимательно смотрят, следят за этим процессом. Рому отпустили из телевизора домой ненадолго, и привез он оттуда для шоу пожелание. Какое? «Розыгрышев побольше надо». Два раза Рома это повторил: «Побольше надо розыгрышев». И никто не дернулся, а все, наоборот, закивали. Вместе с ведущими. И меня не передернуло — шел четвертый день моего заядлого телесмотрения.

А что, в самом деле, такого неправильного в речи этих «реалистов»? Вот когда моему сыну было годика три, он сказал как-то: «Это мой вилка». А я, конечно, сразу же и поправила его: «Не мой вилка, вилка — моя». Он обиделся: «Что я тебе, девочка, что ли?».

Слово «розыгрыш» мужского рода. Ну и… в общем, не знаю, там какая-то логика наверняка есть. Где-то. Вы сейчас где?

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera