Сюжеты

ЮРИЙ ДАВЫДОВ. ПИСАТЕЛЬ — «ЧИСТИЛЬЩИК»

<span class=anounce_title2a>НАШИ ДАТЫ</span>

Этот материал вышел в № 85 от 18 Ноября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Терроризм в России. Российская провокация. Достаточно произнести только это, чтобы понять: Юрий Давыдов сегодня… Злободневен? Не то. Мелковато. Есть нечто куда более серьезное и долговечное: современность, у которой и прошлое (сфера...

Терроризм в России. Российская провокация. Достаточно произнести только это, чтобы понять: Юрий Давыдов сегодня… Злободневен? Не то. Мелковато. Есть нечто куда более серьезное и долговечное: современность, у которой и прошлое (сфера Давыдова), и будущее, зависящее уже от нас. Как и в случае с автором «Бесов».

Аналогия лестная, но не чрезмерно. Тем более, тут скорее контраст.

«Смешно было бы говорить о моей полемике с Ф.М., — стеснительно подчеркивая «моей», писал мне Давыдов, сочинявший тогда «Соломенную сторожку». — Тут дело, конечно, не в полемике. Ф.М. провидел: будучи в «начале», он провидел «концы», но притом плохо и односторонне видел начало. Мне ж надо потщиться видеть вместе то и другое».

Потщился. И, по крайней мере, одно можно сказать твердо: монстр революции Сергей Нечаев, документальный и документированный (насколько подобное вообще относится к художественной словесности), изображенный историком-архивистом Давыдовым, много страшнее намеренно китчевого Верховенского, чьим прототипом он был.

В пору раннеперестроечной эйфории, стало быть, сопутствующего легко- и глупомыслия, журналист-шалопай обозвал Давыдова чуть ли не певцом террористов. И что меня тогда единственно огорчило, так это огорченность подобным моего друга Юры, а так-то… Господи! Можно ли ждать иного от людей с врожденной советской привычкой воспринимать литературу с точки зрения: про что€? про кого€? Что, кстати, по-своему вовсе не глупо с позиции власти, тогдашней и нынешней: про что не пишут (не печатают, не показывают), того вроде как и нету в натуре.

Сегодня Юрий Давыдов для многих прежде всего автор «Бестселлера» — книги, предполагаю, определившей кое-что весьма и весьма существенное для будущей российской словесности. Например, в понимании исторического времени, которое проходит, не проходя, так что самолично присутствующий в романе Ю.В. Давыдов, московский мальчик, начинающий историк, некогда высмотренный самим Тарле, флотский лейтенант, чей красивый китель вскоре приглянется в сталинском лагере пахану (и т.д., и т.п.), существует рядом и наравне с Бурцевым или Лопатиным. «Вместе то и другое», те и другие. А все же не хотелось бы, чтобы блистательный, ироничный (самоироничный), озорной и трагический «Бестселлер» отодвинул «Глухую пору листопада» и ту же «Соломенную сторожку».

Пожизненно любимый герой Давыдова Герман Лопатин, революционер без революции (как Вяземский — «декабрист без декабря»), партизан-одиночка — «проклятый д'Артаньян», скажет о нем завистник: «Авантюрист в душе, авантюрист по складу», — именно о его неосуществленности, «лишности» затоскует Давыдов в частном письме как об «Обломове наоборот», который ему, автору, почему-то милее прагматических штольцев. И, затосковав, спросит: дескать, «почему, по какому обету я, именно я, бедный малый, обречен размышлять о таких материях, очевидно, неразрешимых?».

Имею наглость ответить. Потому, что и у Лопатина, и у Давыдова, у избранного персонажа и избравшего автора, было нравственное чутье на провокацию. Понимая ее широко — как способность, даже страсть («паучье сладострастие», говорит Давыдов) отдельного ли субъекта или всего государственного режима подчинять и править путем обмана, подстановок, запугивания.

«Да ведь глаза-то! Глаза профессионального убийцы!.. Такой апаш — встретить в глухом углу девчонку: непременно изнасилует, а потом задушит. Или наоборот: сперва задушит, потом изнасилует». Это «чистильщик» Лопатин — об Азефе, едва им увиденном. И тот же безошибочный нравственный нюх был у российского историка, российского зэка Давыдова.

Вспоминая, как народовольцы порицали убийство президента США (в конституционной стране «политическое убийство… есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей»), оправдывал ли Давыдов хоть в чем-то террор? Да дико предположить! Но тут — понимание, как власть с неизбежностью провоцирует явление террора, от бессилия и бездарности уповая на провокацию. В лице ли охранки или мелких стукачишек, кажущихся опорой режиму. (Аллюзии, аллюзии! Сам-то Давыдов брезглив был на них, но действительность упорно их вызывала. И вызывает, конечно.)

В результате же возникал, допустим, Нечаев, кем восхищался Ленин, — разом лжец-провокатор и террорист-убивец. Возникала нечаевщина, скопированная большевиками, — скажем, когда всенародный голод ликующе был воспринят как повод ограбить церковь и подавить интеллигенцию. (А наш Беслан? Опять как подарок, полученный властью, использовавшей его в своих целях…)

Но излюбленная мною книга Давыдова «Записки Усольцева» (1973), где история образованного в Африке вольного русского поселения Новая Москва (нарочно не придумаешь, а ведь снова документально!) задолго до большевистского эксперимента воспроизвела эволюцию советской России. И утопический замысел, и коллективизацию, и появление номенклатуры, и тоталитаризм, и репрессии. Вплоть до того, что Новая Москва сама спровоцировала свою гибель.

Наш постсоветский эксперимент — че€м он закончится? Умолчу о собственных наихудших прогнозах. Главное: разве наше легкомысленное попустительство — не стихийный род провокации, толкающей власть творить с нами что вздумается?..

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera