Сюжеты

ЭТЮДЫ ОПТИМИЗМА ПАТОЛОГОАНАТОМА ТАЛАЛАЕВА

<span class=anounce_title2a>ЛЮДИ</span>

Этот материал вышел в № 86 от 22 Ноября 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Не будем гордиться, что руководители наши лгут как-то по-особенному. В Отечестве лгали всегда, и до того, знаете ли, естественно и самозабвенно, что у некоторых физиологов да у отъявленных патологоанатомов возникло предположение, что, мол,...

Не будем гордиться, что руководители наши лгут как-то по-особенному. В Отечестве лгали всегда, и до того, знаете ли, естественно и самозабвенно, что у некоторых физиологов да у отъявленных патологоанатомов возникло предположение, что, мол, начальник как особь (это не обидно) устроен как-то иначе. Не как люди. Внешне не отличишь, а внутри у него в ходе межвидовой политической борьбы за собственное процветание и выживание подконтрольных ему подопытных возникла железа, производящая ложь. Только он откроет рот что-нибудь сказать с его точки зрения умное и правдивое, как тут же в мозг ему впрыскивается из организма какой-нибудь желудочный фермент, и готово — лжет. Некоторые даже мучаются какое-то время, но потом, слава богу, привыкают и живут как товарищи.

Функция творит орган, говорил великий русский физиолог Мечников, и никто из разумных существ его не опроверг. Конечно, если врешь от случая к случаю или если подпустить научности спорадически, тут можно нарваться на неприятность.

— А что, Викентий, не соврать ли мне этим достойным господам?

— Прежде убери подсвечник, чтоб не ударили.

Но если постоянно и в государственных масштабах… Национальная идея, защита конституционального строя, успешная контртеррористическая операция... Никто и не подумает им штаны спустить, чтобы выпороть за вранье.

Может, и правда физиология? Что с того, что не она их создала, а они ее?

— А'гументируйте, — кричит из прошлого родоначальник жанра, — это вымысел, а не гипотеза. Здесь нужен профессионал, исследователь.

Нужен? Пожалуйста! Дайте порыться в памяти.

И вот, ведя условною рукою по условному же стволу древа моей жизни, немедленно нащупываю я ветку, на которой, словно на картинке дарвиниста, сидит лично завкафедрой патанатомии педиатрического факультета Российского медицинского университета профессор Талалаев Александра Гаврилович и ухмыляясь говорит:

— Эфемерность ваших предположений физиологических изменений особи и общества для меня очевидна. Эти предположения ничто в сравнении с точностью моих постлетальных диагнозов.

Кто бы сомневался.

Могу ли я оторвать руку от сей ветви, если знаю, что и вы не будете в прогаре от знакомства с человеком, чье имя, хотя бы и хорошо знакомое специалистам, до поры не известно широким слоям читающей публики. А ведь сей ученый гражданин, пусть ненадолго, но встал (фигурально говоря, а по существу лег) на один уровень с величайшими людьми нашей истории. И, будь порасторопней творцы социальной мифологии, не надо было бы выносить тела отработавших свое материалистических (в соответствии с их же учением) призраков, а достало бы позвать гранитчика и сделать на Мавзолее новую наколку «Ленин — Сталин — Талалаев».

 

Как отец Александра Гавриловича, Гаврила Калистратович, в Америку ездил учиться и каким словам их сам научил

Отец Александра Гавриловича — Гаврила Калистратович Талалаев, известный и за пределами Макеевки инженер-металлург, после рождения сына и победы над Германией в сером габардиновом плаще, серой же шляпе и скороходовских ботинках отправлялся в Америку постигать тонкость процесса коксования. Пока другие командированные специалисты ждали теплохода с комфортабельными каютами, Гаврила сел в порту Констанца на румынский рудовоз и не снимая плаща и шляпы доплыл до Нью-Йорка. «Красный инженер отправляется в Питсбург» — писали американские газеты.

В Питсбурге он почистил шляпу, плащ и скороходовские ботинки от красной рудной пыли и стал белым, как все, только без знания языка. Поудивляв американцев восприимчивостью к наукам, неизвестными им по словарям однокоренными словами и способностью наутро после вчерашнего выглядеть много лучше хозяев, он вернулся в Макеевку, привезя себе трусы веселой расцветки, поскольку любил дома щеголять в этом наряде, а в качестве подарков часы детям и горжетку жене. Знания он применил так, что с хорошим коксом проблем у нас больше не было.

— Как там американцы? — спрашивали в семье.

— Не время. Санька вырастет — расскажу, — отвечал Гаврила туманно.

К тому времени как Александр Гаврилович вырос, Гаврила Калистратович еще раз побывал в Америке уже как уважаемый профессионал. Известная сталелитейная компания пригласила его опять в Питсбург. Якобы похвастаться своим производством, а на самом деле выпытать: тем ли они идут одним (из двух) путем в прибыльном деле изготовления кокса.

Вот водят его по заводам — красуются. И все спрашивают:

— Ну?..

А Гаврила покуривает «Беломор», косит на сопровождающего из наших органов, присматривающего, чтобы он не выдал государственную тайну производства кокса, и молчит. Только когда время подошло прощаться и уже куплены были в заводской лавке подарки для жены и детей, сказал Гаврила Калистратович своим бывшим учителям:

— Занимаетесь вы тут ...! — и он, понятно, употребил слово с продуктивным корнем, который те уже понимали.

— Значит, метод наш тупиковый! — ахнули благодарные американцы. — Спасибо вам за совет.

— Чего там, пользуйтесь, — сказал Талалаев и улетел с часами и горжеткой в Макеевку, по дороге сокрушаясь, не сказал ли лишку.

— Как там американцы? — опять спросили в семье.

Позвал он повзрослевшего сына Александра, закрыл дверь, чтоб ни звука, налил по стакану и сказал:

— Не различаю.

— Совсем?

— Ну, разве что дураки там стеснительнее.

— И только?

— Да. Люди все одинаковые...

 

Как Александр Гаврилович заинтересовался внутренним миром человека и какие мысли посетили его в анатомическом театре

— Посмотрим, — сказал Александр Гаврилович с сомнением и пошел учиться в медицинский институт на кафедру патологической анатомии, где, овладев знаниями и навыками, легче распознать, чем различаются люди и в чем схожи. Открытию, которое он сделал, было далеко до Гаврилиного «не различаю». Но и оно кое-что значило: навскрывав изрядно, Александр Гаврилович обнаружил, что организмы одного пола были устроены... одинаково даже (sic!) у членов партий и беспартийных. Поделившись своими выводами со знакомыми терапевтами, пользовавшими еще живого, и услышав от них, что и правда разницы нет, «разве что беспартийные дураки стеснительные», Александр Гаврилович совсем было решил, что отец прав, однако научная этика требовала провести исследование до конца.

— А нет ли у них какого-нибудь специального органа? — спрашивал Талалаев своего учителя профессора Синельникова, сопровождавшего по долгу анатомической службы тело Ленина в Тюмень во время войны. — Не говорил ли ваш патрон — профессор Воробьев, вскрывавший вождя, о каких-то особенностях, о неких анатомических приспособлениях, помогающих говорить одно, а думать другое?..

Профессору нравилась пытливость студента, он обещал завещать ему доставшийся от Воробьева дневник вскрытия Ленина, но лишь после своей смерти. А на прямой вопрос ответил двусмысленной латынью:

— De mortius aut bene, aut nihil.*

Ничего не узнав у учителя о тайном органе, Александр Гаврилович отправился в Москву, где, возглавив прозектуру, продолжал вскрывать разнообразных в прошлом людей, не находя опровержений Гаврилиным словам.

Неужто отец был прав, думал он всякий раз, отложив скальпель и взяв папиросу, неужто не анатомия с физиологией виноваты в российских сквозняках, пронизывающих историю и современность, неужто идеология не имеет собственного органа — какой ни попадя захудалой железы, способной продуцировать вранье на манер адреналина, желчи или другого секрета?

 

Как Александр Гаврилович встретился под землей с интересными покойниками и как эта встреча не отразилась на жизни страны

Унаследованный от учителя профессиональный интерес к покойному вождю привел его однажды в главную очередь страны. Будучи человеком любопытным и понимая, что все стоящие рядом с ним, гуляющие вокруг (равно как и читающие эти строки сей момент), увы, через какие-нибудь семьдесят—восемьдесят лет лягут на стол для вскрытия, Александр Гаврилович вглядывался в лица соседей по очереди, стараясь понять: отчего их — пока еще живых — так тянет к незнакомому трупу? Будь он им родственником, или сделай для них доброе дело, или чти они его память в семьях — еще хоть как-то можно было бы понять паломничество... Но ведь ничего этого не было.

...Однако немного погодя сообразил Александр Гаврилович, что идут люди посмотреть на идеального вождя. Он достиг того, к чему многие стремились. Совершенный Мертвец.

Те, что управляли людьми, сидя в Кремле, стоя на трибуне или разъезжая на черных лимузинах, тоже были мертвыми, но до идеала им было далеко. Их физиологические смерти почти никогда не подтверждали высокого прижизненного звания нежити, и, отойдя одним прекрасным днем в иной мир, они бывали скоро дезавуированы. Открывалось, что они состояли в обычных мертвяках, каковым становится почти каждый вознесшийся во власть в нашей бедной стране.

«Hic locus est ibi mors gaudet sucurrere vitae»** — думал Александр Гаврилович по-латыни (потом он напишет эти древние слова на стене своего отделения в больнице), подразумевая медицинский смысл фразы, но теперь он скорее имел в виду метафору и слова gaudet sucurrere трактовал как «поучают» и «руководят».

«Должно, должно быть все-таки отличие», — продолжал размышлять он на родном языке и, увлекшись, не заметил, как очередь, утончившись, втянула его в Мавзолей.

Великий русский зодчий Щусев делал красивую вещь на заказ, однако, будучи человеком религиозным, учел традицию и не вознес почившее тело на постамент, а утопил его, как в могилу, ниже уровня земли. Такое архитектурное решение побочно породило уникальную профессию — предупредитель.

Попадающие с яркого света в сумрак Мавзолея паломники теряют на некоторое время (до адаптации) способность видеть, и тут стоящий в углу, невидимый вовсе человек монотонно, но твердо произносит:

— Осторожно, ступенька! Проходите не задерживаясь.

Александр Гаврилович, углубленный в собственные мысли и предвкушающий возможность сравнить двух покойников, бессмертно поучающих живых, ступеньки не заметил, пропустив указание сотрудника мимо ушей. Оступившись, он упал навзничь, ударясь затылком, и надолго потерял сознание. Следовавшие за ним посетители молча поправили тело, чтобы оно лежало как-то организованно — в ряд, и прошли дальше, не задерживаясь. Потом кто-то сложил ему на груди руки.

Теперь он лежал хорошо.

Ленин — Сталин — Талалаев...

Точнее, расположились так: Талалаев — Ленин — Сталин. Граждане текли мимо, как раньше говорили, скорбной рекой без всякого удивления. Одни шепотом жалели новопреставленного:

— Молодой какой!

Другие судорожно соображали, кто этот неизвестный человек, игравший, очевидно, в их жизни роль, равную основоположникам. Выйдя на свет, они спешили к газетным киоскам почерпнуть на этот счет знаний и осторожно думали:

— Видимо, человечище-то матерый... Но почему на полу лежит?

Третьи, сравнивая на малом ходу лицо Александра Гавриловича с телом его соседа — Владимира Ильича, угадывали сходство и не без сочувствия замечали:

— А в молодости-то он интересней был — без бородки и усов. Что работа на благо народа делает с человеком.

Эти — по выходе из склепа — не расходясь, толкались на площади. Обсуждая увиденное и поглядывая на Мавзолей, где по-прежнему значились лишь два имени, они укреплялись в своих догадках.

А когда спохватившиеся служители вынесли наконец Александра Гавриловича из усыпальницы и он, глотнув свежего воздуха, очнулся, толпа всколыхнулась и тут же, избрав ходоков, направила их к ожившему телу с отчетом и за советом.

Талалаев же, придя в себя и оглядев депутацию, необъяснимым образом живо заложил большие пальцы рук за проймы жилета румынского пошива и грассируя произнес, словно продолжал вечный спор с оппортунистами:

— Не г,азличают! Видимо, дело в мозгах.

И сам же был этому поражен.

Скоро вынесли и Сталина.

 

Как Александр Гаврилович пришел к умирающему Гавриле Калистратовичу и какой правильный последний вопрос задал сын отцу

Шли годы. Гаврила стала одолевать болезнь, и он, обеспечив страну коксом на годы вперед, слег в больницу. Александр Гаврилович отца навещал постоянно, но вопроса не задавал, справедливо полагая его несущественным на фоне утекающей могучей жизни Гаврилы. Наступил, как понимал Александр Гаврилович, будучи замечательным диагностом, момент задать отцу последний в жизни вопрос. И он его использовал правильно.

Придя в палату, он сел на стул спиной к окну и спросил:

— Гаврила, хочешь выпить?

— А можно, Сашка? Врачи говорят, нельзя.

— Тебе, Гаврила, все можно.

— Тогда дуй за коньяком!

И они выпили бутылку любимого старшим Талалаевым грузинского коньяка «Энисели» на двоих.

Умер Гаврила Калистратович, оставив сына наедине с открытой тайной.

Александр Гаврилович много и полезно работал в медицине, его патологоанатомические исследования и диагнозы спасали тысячи детей и взрослых. Он обрел непререкаемый авторитет среди врачей и оброс многими учениками. Он возглавил кафедру и отделение Морозовской детской больницы и стал к тому же главным детским патологоанатомом Москвы. А вот попытки найти специальный руководящий орган лжи отвлекали патологоанатома, но результата не давали. Может, инструмент исследователя был не столь изощрен, как предмет, или носители попадались мелковаты. (Ну что там ему попадалось — максимум генерал тяги.) А тут как раз почил в бозе Л.И. Брежнев, и А.Г. Талалаев, один из ведущих в своем деле профессионалов, не без основания рассчитывал на свое участие в деликатной работе. Однако, будучи от рождения не просто беспартийным, а вовсе аполитичным, он не был допущен к таинству. Вскрытие тела первого лица состоялось без него.

Тем не менее, отыскав облеченного доверием коллегу, поработавшего на одре, он попросил нарисовать патологоанатомическую картину усопшего. Коллега был осторожен:

— Холецистита не было, камней в желчном пузыре не было, язвы желудка не было...

— А мозги, мозги?! — нетерпеливо спрашивал Александр Гаврилович.

Коллега испуганно оглянулся, затем взял Талалаева за пуговицу румынского костюма и отвел в сторону:

— Только между нами.

— О чем вы говорите? Врачебная тайна! — успокоил его Александр Гаврилович.

— Так вот же, — зашептал коллега, — откровенно говоря, ничего особенного!

— Не может быть?! — вскричал Талалаев.

Коллега развел руками.

— Я и так вам сказал больше, чем имел право.

 

Как Александр Гаврилович учил жизни дочь Елену Александровну и что она не дослушала

«Когда-то Карамзин одним словом определил, что делают в нашем отечестве: «Воруют...». Теперь общество развилось, и формула более не укладывается в одно слово, но в два: «... и лгут». Неужто производство лжи это недуг, на манер идеологии, — удрученно подумал Александр Гаврилович, возвращаясь в прозекторскую. — Но magistrum dixit: подобное лечить подобным... Печально».

Александр Гаврилович задумался и закурил.

Пока он курил, произошло немало интересного: без него были вскрыты многие продолжатели бессмертного дела мертвяков, поменяла внешность питательная среда, что благотворным образом отразилось на новопреставленных лжецах — они стали здоровей, жаднее и моложе. Функция вранья стала рутинной и больше не волновала ни население, ни специалистов.

Он положил окурок в пепельницу и выглянул в окно. Там был 2004 год, и лгали беззастенчиво.

«Ничего особенного... Ишь ты, — подумал профессор. — Да пошли они...» И тут же поймал себя на мысли: если они вызывают у меня эмоции, значит, я придаю им значение. Непрофессионально живу!

— О чем ты задумался, папа? — спросила Елена Александровна, вернувшись из своего первого класса.

— Не время, девочка, вырастешь — скажу, — отвечал Александр Гаврилович.

— И что мне делать?

Он вспомнил Гаврилу Калистратовича и сказал:

— Играй жизнь, дочка! Как говорил знаток этого дела Йохан Хейзинга, «игра прежде всего и в первую голову свободная деятельность». Игра разрушает ложь... Правда, игра по приказу — больше не игра.

Но девочка уже убежала.

 

*О мертвых или хорошо, или ничего.

** Вот место, где мертвые служат живым. (Лат.)

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera