Сюжеты

ИНОПЛАНЕТЯНИН

<span class=anounce_title2a>СПОРТ</span>

Этот материал вышел в № 92 от 16 Декабря 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Спорт

…Это был лучший момент прощального вечера — самое начало, когда виновник торжества вышел на арену в цивильном костюме и задержался в центральном круге. Приехали все его звездные друзья, составившие сборную мира и сборную России, были...

…Это был лучший момент прощального вечера — самое начало, когда виновник торжества вышел на арену в цивильном костюме и задержался в центральном круге. Приехали все его звездные друзья, составившие сборную мира и сборную России, были родные и близкие, высокие гости, кого только не было, да и весь переполненный зал состоял из людей не чужих.

Но когда человек прощается, он на какой-то момент неизбежно остается один.

 

Справка «Новой»

Ларионов Игорь Николаевич. 44 года. Хоккейная карьера — 27 лет. Этапы: «Химик» (1977—1981), ЦСКА (1981—1989), НХЛ («Ванкувер», 1989—1992, «Сан-Хосе», 1993—1995, «Детройт», 1995—2003, «Флорида», 2000, «Нью-Джерси», 2003—2004). Чемпионаты СССР — 457 матчей, 204 шайбы, 230 передач. Чемпионаты и плей-офф НХЛ — 1071 матч, 199 шайб, 542 передачи. Олимпийский чемпион — 1984, 1988. Обладатель Кубка Стэнли — 1997, 1998, 2002. Чемпион мира — 1982, 1983, 1986, 1989. Чемпион СССР — 1982—1989 гг.

 

Образец стиля

Только потом, уже в американские годы, начал складываться нынешний его образ — очочки, костюмчик, строгая элегантность не хоккеиста, а скорее молодого удачливого бизнесмена. А в те времена почти былинные хоккейные доспехи скрадывали одуванчиковую внешность и очень скромные габариты… Да без доспехов тогда вообще редко снимали.

Он мог стать всенародным любимцем, если бы его особость не была столь разумной и правильной. Но это была его роль в великой пятерке, абсолютно адекватная характеру и стилю. Хрупкая внешность только резче оттеняла завершенность этого большого стиля именно в Ларионове — последнем великом центрфорварде советского хоккея.

Игорек — Николай Семенович Эпштейн, у которого он начинал в «Химике», до сих пор так его называет — не играл только головой и не только обладал феноменальной быстротой (думать быстро могут многие, делать — единицы). Филигранный и молниеносный расчет, вычерченная завершенность комбинаций не вызывали ощущения, что все это сродни идеальному, но бездушному механизму. Это было наполнено сердцем.

Шведские специалисты пытались научным методом выявить алгоритм пятерки Фетисов — Касатонов, Макаров — Ларионов — Крутов, но поверить алгеброй гармонию невозможно. Поэтому талант мозгового центра пятерки навсегда останется загадкой и истинным чудом. Которое выше даже его уникального долголетия.

Тут-то все проще, тут рациональность и предельная сосредоточенность, отсекавшие все, что мешало делу. Минимизированный рацион питания, так поражавший еще в советские времена впервые встречавшихся с этим партнеров, — только одна его грань. Два бокала красного вина — это уже американская приобретенность, наш образ хоккейной жизни такого бы не позволил.

Ментальность тут ни при чем. Ларионов и тогда, находясь целиком в зависимости от казарменного образа жизни, не делавшего разницы между великими и новичками (и приносившего победы, другое дело — их цена), сохранял свою «самость». Может, поэтому в Штатах, где мягко стелят, но жестко спать, добился большего, чем его великие партнеры.

Инопланетянином он окончательно стал уже там.

 

Тонкая структура

Ровно десять лет назад мы летели из Москвы в сторону Востока на одном самолете, и на интервью хватило ровно одной полуторачасовой кассеты. У Ларионова позади были первые пять лет жизни в НХЛ, в ту осень случился локаут, звездный десант имел возможность попутешествовать по России, а мы — за ними понаблюдать.

За Ларионова «зацепиться» было невозможно. Его ничего не расцарапывало. А если и задевало, то он об этом не говорил. Он был предельно корректен и минимально эмоционален. Ну разве расстроился слегка, когда потерял подаренную фирменную сумку, — ну так этими абсолютно одинаковыми сумками в Нижнем Новгороде одарили всех «десантников» — и, кажется, в конце концов ларионовскую нашли.

Расспрашивал о подробностях — он отделывался общими словами. Образ его хоккейной Америки никак не складывался, не наполнялся жизнью. О предшествовавшем отъезду бунте (письмо в «Огоньке» было знаковым и, безусловно, переломным для тех переломных времен) предпочитал не вспоминать, тогдашней российской смутой не интересовался. Он был открыт и любезен, но смотрел на нашу действительность, как сквозь стекло.

Золотое время его «Детройта» еще не началось, а человеку, во многом определившему стиль великой команды Скотти Боумэна, было уже 33, почти 34. Но он еще только аккумулировал энергию, которая через три года выплеснется на новом витке.

Неправда, что его Кубки Стэнли были и победами российского хоккея. Это были его личные победы и победы его коллег. Отсвет российский, конечно, присутствовал, но если и давал повод гордиться российским болельщикам, то гордиться именно несгибаемыми Ларионовым, Фетисовым, Федоровым etc. Собственно российские хоккейные дела были тут ни при чем. Слишком большой был контраст…

В конце лета-2002 Ларионов привез Кубок Стэнли в Москву в последний раз, сопровождалось это лощеной и слегка (а может, не слегка) искусственной шумихой, радость была какой-то «ненашей», да и не могла быть ею. Игорь был взволнован и вовсе растрогался, когда две красавицы-дочки под минусовку слаженно и чистенько пропели что-то из АВВА.

«Не вернется. Ни за что не вернется», — так я подумал тогда, так думаю и сейчас.

 

Элегантная насыщенность

Два месяца назад в «Мариотте» он волновался, как школьник, и вот это действительно было необычным и любопытным. Вряд ли смущался от того, что зал заполнила искушенная публика, — мы тоже, конечно, не лаптем щи, но к напиткам изысканным как-то не приучены, а Ларионов презентовал свое вино, целых три сорта, и все, между прочим, первые. И для легкого смущения достаточно было двух-трех человек из того, другого мира, в который он входил уже пятый год, но полностью своим себя еще не мог чувствовать.

Я спросил по аналогии с хоккеем, на каком уровне находится Профессор Ларионов в этом относительно новом для себя мире, и он честно ответил, что где-то на аспирантском, не более. И что роль сомелье на рауте выполнить может, но дело это слишком ответственное, требующее куда большего профессионализма.

О сравнительных достоинствах своих вин («Хет-трик» и два «Тройных овертайма») он говорил с куда большим удовольствием, чем о хоккейных делах и тем более о далеко идущих планах. «Они, конечно, есть и с хоккеем, безусловно, связаны, но пока после прощального матча — пауза, чтобы отдохнуть и осмотреться».

История с его несостоявшимся менеджерством в сборной России, случившаяся весной, окончательно развела его пути-дороги с Федерацией хоккея России, по ее поводу он не раз высказывался достаточно нелицеприятно (и раз от раза радикальнее), но в борьбу вступать не торопится. Можно, конечно, подвергнуть организацию российского хоккея американской модернизации, но Америку из России не сделаешь, и это даже инопланетяне понимают. Хотя кто знает: может, Ларионов и сподобится по крайней мере начать.

Прощание он выстраивал с той же тщательностью, с какой делается вино. Чтобы и ингредиенты, и букет, и послевкусие. Локаут сопутствовал в полной мере, с одной стороны, смягчая горечь расставания, с другой — позволяя собрать практически всех, кого он хотел видеть.

Ситуация вообще способствовала уходу плавному — прощальный сезон он проводил в «Нью-Джерси», совсем не своем клубе, и все как-то не складывалось, и потихоньку подталкивало к окончательному решению повесить коньки на гвоздь. Ровность, однако, была только кажущейся — только он знает, что было на душе.

Для нас, потерявших (по большому счету) Ларионова-хоккеиста еще полтора десятка лет назад, и вовсе вроде никаких особых переживаний эти проводы вызвать не могли.

Однако же вызвали.

 

Великолепные характеристики и высокий потенциал

Прощание не означает «прощение». Не то чтобы он никого не простил, но тех, с кем развела не просто жизнь, а принципиальные соображения, видеть на своем празднике не захотел.

Играл, как юноша, соскучившийся по хоккею. Забросил свою шайбу за российскую сборную, замкнув «ларионовскую» передачу своего партнера по «Детройту» Сергея Федорова, за сборную мира вышел в третьем периоде (обменявшись формой со Стивом Айзерманом) и сделал свою голевую передачу — все было вполне политкорректно, но по-игроцки чисто, без всяких подстав. Успокоились на счете 6:5 в пользу сборной звезд России, дальше был слегка скомкавший идеально выстроенное действо собственно ритуал прощания, ибо попрощаться хотел весь зал.

Все было — речи, награждение, слова благодарности, золотой дождь (арена, к слову, была неузнаваемо хороша). И в кулуарах, и на спонтанно завершившей общение пресс-конференции вольно или невольно все возвращались к одному — когда и в каком качестве вернется.

Он не мог дать ответа, потому что у него его нет. Билет в Штаты был уже в кармане.

— Это ничего не значит, — сказал торопящийся в Питер и не любящий светских тусовок (пусть даже и хоккейных) первый чемпион мира, великий вратарь Николай Георгиевич Пучков. — Ларионову и его поколению много еще предстоит сделать для нашего хоккея в новом качестве. Не сегодня, так завтра. А завершил он карьеру на высочайшей ноте. Особенно для меня дорого, что сборная России вышла в этом варианте формы…

Форма действительно отсылала на полвека назад — к 1954-му, когда сборная СССР впервые стала чемпионом мира. Игорь специально подчеркнул «эстафетность» дизайна. Жаль только, что не провезли его на плечах по кругу — как провожали всех великих.

— И все же, Игорь, слеза набежала? — спросил я, когда уже окончательно все закончилось.

— Набежала. Да, набежала…

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera