Сюжеты

ВСЯ СОЛЬ В МУКЕ

<span class=anounce_title2a>ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ</span>

Этот материал вышел в № 93 от 20 Декабря 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Фестиваль «NET» — «Новый Европейский Театр»-2004 — шел под знаком всего белого и сыпучего. Мельницы судеб мололи муку в «Ромео и Джульетте» Оскараса Коршуноваса: тонкая взвесь маскарадной пудры дома Капулетти, опара тайной свадьбы, белый...

Фестиваль «NET» — «Новый Европейский Театр»-2004 — шел под знаком всего белого и сыпучего. Мельницы судеб мололи муку в «Ромео и Джульетте» Оскараса Коршуноваса: тонкая взвесь маскарадной пудры дома Капулетти, опара тайной свадьбы, белый гипс смертных масок…

Муку сменила соль: в спектакле Ивана Вырыпаева «Бытие № 2» ее опрокидывали на сцену ведрами. Но увы: ничто не сделало эту соль соленой. Хоть и было ее пудов шесть. На фирменных реактивах, театральном лакмусе и бертолетовых блестках был замешен «Господин Кармен», очередной лабораторный перформанс театра «АХЕ» (Петербург — Эрланген).

А в спектаклях Томаса Остермайера и его театра «Schaubuehne» — белые сыпучие вещества мерцали кристалликами за сценой или в финале.

Это случайные совпадения. Неслучайное в другом. Авангардный и сдержанный в эмоциях фестиваль, давно сказавший свое «NET» (тремя прописными латинскими буквами) театральному сантименту, прошел в 2004 году под старозаветным знаком любви и смерти.

Или же — под знаком отсутствия любви. И все той же смерти.

 

«NET» — жесткий фестиваль. Сам «Новый Театр Европы» определяет это. На «NET»-2001 вильнюсская труппа Оскараса Коршуноваса впервые в России сыграла наимрачнейшую пьесу Мариуса фон Майенбурга «Огнеликий».

Там грязноватый пластик мебели, экономичное бытие «спального района», тупиковый путь родительской мелкобуржуазной экзистенции приводили зверьков-подростков к едкой ненависти, к инцесту брата и сестры, к поджогу дома и смерти в этом пламени.

В 2004-м Коршуновас привез «Ромео и Джульетту».

Гитис Иванаускас, игравший Огнеликого, — в роли Ромео. Джульетта (Раса Самуолите) — рыжая неуклюжая девочка. Аристократку Кватроченто водят в зеленой ситцевой затрапезе. Из-под подола выпирает буйство полудетской плоти. Кормилица этого спектакля (тонкогубая, шустрая, битая-мытая жэковскими страстями, мелким блатом, торговлей и уступками) вполне могла додуматься до такого пиара на выданье: по-простому. С одобрения леди Капулетти — длинноногой блонды во всеоружии постсоветского гламура для бедных.

Хохочут леди Капулетти и Кормилица одинаково. И оченно смачно.

Сначала казалось, что едко-смачно и будет рассказана вся история. И окажется она историей о том, как на спинку падают. О кухонных дрязгах, о бульканье соков в кастрюлях и телесах.

Верона и стала на сцене огромной пекарней не то коммунальной кухней. Кухня кипит, разделенная враждой на две части: не суйся, ошпарим!

Здесь лупят поварешкой чужих и лапают своих. Месят тесто в огромном чане, тискают поварят, крушат груды мисок, связки чеснока, рыбьи хребты. Затейливые кухонные полки набиты скарбом, но очень красивы (сценограф — Юрайте Паулекайте). Над стеллажами склонены родовые хоругви Монтекки и Капулетти. У фамильного стяга Ромео — подозрительно знакомый острый наконечник.

Но вот любовь ведет детишек наверх… К узкой щели меж полками, глубиной метров пять: к пропасти. На ее краях балансируют оба.

И тогда тесто плоти уступает место муке! Все противоестественно в сюжете: природа вещества пошла вспять. Белой пудрой осыпаны Р. и Д., она вьется кисеей, распадается в пыль. Застывает гипсом смертных масок на лицах бездыханных кукол, вместе упавших в склеп — в чан для нового теста.

Но не пузырчатое прирастание естества довело их до склепа — по малолетству и неумению предохраняться от эмоций. Казалось: шараду ведут к этой отгадке. Не так. Напротив…

На ярмарке гормонов с этими двумя стряслось библейское. Грозное, как полки со знаменами. Крепкое, как смерть. Смертью доказавшее свою крепость.

«Циник всему знает цену. Но совсем не знает ценностей», — писал Уайльд. Эти подростки не знали цены ни себе, ни чему иному. А ценности — знали.

Коршуновас в финале тоже, кажется, судит по их веронскому счету. «Белому порошку» он сам дает иное толкование:

— Вся Верона пропитана враждой. В ней невозможно жить. Ядом раздора полны вода и воздух. В таком воздухе ничего не будет созидаться, не сложится. Молитва «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» не сбудется. Даже тесто распадется в муку. Все идет против сути вещей. Старшие создали мир ненависти, где не смогут жить их дети. Их единственные дети: в Ромео и Джульетте пресекаются два древних рода. И это — главная кара…

Весной 2005 года Оскарас Коршуновас поставит в Москве в театре «Et cetera» «Смерть Тарелкина» — с Александром Калягиным в главной роли.

 

О Томасе Остермайере и новой эпохе знаменитого театра «Schaubuehne» мы много писали в июле 2004 г.: Остермайер был художественным директором Авиньонского фестиваля. На московские гастроли в рамках NET-2004 труппа Остермайера привезла дилогию о любви и смерти, объединенную замечательной игрой Анн Тисмер и страшноватой темой лже-Рождества. Дилогию составили тексты 1879-го и 1972 годов: «Нора» и пьеса без слов Франца Ксавера Кретца «Концерт по заявкам».

Действие «Норы» перенесено в современный Берлин. «Кукольный дом» стал гламурным лофтом. Жилище соседа Хельмеров, доктора Ранка, явно несвободно от постоя white power. За эту и прочие радости доктор расплачивается: сердечная недостаточность эпохи Ибсена в «Schaubuehne» стала СПИДом.

Но и лихорадочное процветание Хельмеров сродни наркотику: удовольствие так остро, что от зависимости не откажешься. Нора с мужем тоже жадно вдыхают грезы при посредстве радужных купюр — хоть и используют банкноты строго по назначению. Сияющий бред консумации с анимацией в режиме non-stop не дает увидеть реальность. До поры. До ломки семьи и мира.

Вращается в ночи двух-этажный лофт, сияя матовым стеклом и кедром лестниц. Легкая, прелестная женщина, опутанная страхом, ложью и лепетом, глядит с балкона во тьму. Бесшумно ходят стеклянные двери — и в благополучии дома свистят ледяные сквознячки. Затяжной поцелуй умирающего Ранка дышит «чумой ХХ века». С жадным восхищением оглядывает гостиную, подслушивает под дверью подсудные тайны хозяйки юная темнокожая няня (Агнес Лампкин).

Это явный отсыл к мощному и страшному «Войцеку» Остермайера, в котором сюжет Бюхнера перенесен в иммигрантское предместье Берлина. Русский Серебряный век наблюдал, как «подымались из тьмы погребов» люди нового мира, обступая хрупкие узорные решетки Петербурга. Ужас перед будущим был основан на простом чувстве: «старый», родной мир утратил внутреннюю силу. Он сам предал свои ценности. А значит — обречен.

«Schaubuehne» со сходным чувством созерцает стеклянные аквариумы Европы. Действие приурочено к сочельнику… Под рождественской елкой, в «тихую ночь, святую ночь», в сердцевине смыслов бытия каждой христианской семьи Нора-2002 в карнавальном костюме Лары Крофт (кровоподтеки искусно нанесены гелем), пресекая слащавую ложь идеального процветания, разрядит в Хельмера (Йорг Хартманн) полную обойму его же пистолета.

Бледная, пропащей хипповочкой в грубом свитере, Анн Тисмер сидит у закрытой двери «домика Барби», глядя в одну точку. Темный ветер свистит над финальной немой сценой.

«Концерт по заявкам» весь состоит из единой немой сцены. Для театра это эпилог осовремененной «Норы»: предельная полнота свободы и одиночества. Гротеск? Полно: еще в начале 1990-х социологи Германии сообщили, что число одиночек в стране сравнялось с числом семей. Spiegel провел дискуссию: «одиночки» отстаивали свои позиции с блеском!

Я переводила эту дискуссию для «Московских новостей». Тогда это была вполне себе экзотика. Теперь над залом ЦиМа висит тяжелое, больное молчание. Москва узнает себя.

Все просто: фройляйн Раш приходит с работы. Однокомнатная студия блещет «икейными» штучками. Фройляйн получила большую почту: все — рекламная рассылка. Фройляйн Раш так же красива, как Нора, — точеной, сильной, сухощавой красотой Анн Тисмер. Фройляйн Раш нелепа, нервна, предельно зажата. Она умрет, если будет ничьей. Но таков концерт «по заявкам» людей начала ХХI века.

Так что в финале, переделав бытовые дела, наведя маниакальный порядок, фройляйн Раш и вправду умрет.

Темы «распада любви» и «заката Европы» сплавлены воедино. Фройляйн Раш с ее филистерской шоколадкой на подушке — немка в каждом жесте. Телевизор радостно учит ее печь вечную семейную рождественскую коврижку. У ведущего в подручных вместо детей — четыре синих плюшевых телепузика. Они хором поют умильную рождественскую песенку в «мыльной» аранжировке.

Силы, которая ищет выхода из тела фройляйн Раш, явно хватило бы и на четверых детей. Но их нет и не будет. Предысторию зритель расскажет сам. Ее диван разложен наполовину и похож на увечного одноногого зверя. Ей не спится. Она глотает таблетки: всю пачку. С шампанским из «полбутылки», припасенной на одинокий сочельник.

Театр Остермайера напоминает живопись «гиперреализма»: детали выписаны с блестящей точностью, в полотно вложен серьезный message. Но детали и смыслы застыли. Их число исчерпаемо. На холсте не перемещаются блики света и воздушные массы в глубине. Так, как они перемещаются на полотнах старозаветных сезаннистов. Или в русском психологическом театре. Когда, конечно, это настоящий театр…

Но иногда по спектаклям «Schaubuehne» проходит нервная дрожь — тьма, музыка и сквозняк из других измерений.

 

В Авиньоне Остермайер говорил о том, что новый театр 1990-х изменяется, идет от черного отчаяния юности к глубине и мужеству социальной зрелости. И обещал доказать это в январе 2005 года мировой премьерой пьесы «Эльдорадо» Мариуса фон Майенбурга. (Автор «Огнеликого» — штатный драматург «Schaubuehne».)

Лучшие спектакли NET-2004 — свидетельство того же. Самый авангардный фестиваль Москвы вышел чуть ли не единым театральным текстом о присутствии или отсутствии любви. О ее, любви, жизни и смерти. Ибо мы сами ее рождаем — или сами ее убиваем до рождения.

Так что счастливого Рождества, дамы и господа!

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera