Сюжеты

БЕСЛАН — ГОРОД «SOS»

<span class=anounce_title2a>БОЛЕВАЯ ТОЧКА</span>

Этот материал вышел в № 94 от 23 Декабря 2004 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Обычный день в Беслане — декабрьский, среднестатистический. Все в ужасе от того, что Новый год неминуем и его надо будет встречать. На улицах и в маршрутке, идущей из Владикавказа, никто не смеется, не шутит, даже улыбки — редкость. Тишина...

Обычный день в Беслане — декабрьский, среднестатистический. Все в ужасе от того, что Новый год неминуем и его надо будет встречать. На улицах и в маршрутке, идущей из Владикавказа, никто не смеется, не шутит, даже улыбки — редкость. Тишина всеобщей депрессии — город терпит тотальное психологическое бедствие. Но кто слышит их SOS? В этот конкретный день в Беслане удалось насчитать одиннадцать человек, представившихся психологами и психиатрами. Из них работали с людьми двое… Остальные собирали материал для научных трудов.

 

Выжившие в катастрофе

Инга Харепова видит смысл дальнейшей жизни и спасение только в отъезде прочь из Беслана и из Северной Осетии. Вообще. И она, и ее сын, третьеклассник Арсен (3-й «а» Первой школы), — чудо! — вышли из спортзала без единой царапины. Только в глубоком шоке. Им бы жить да радоваться, но никак не получается.

— Чем дальше, тем больший ужас охватывает меня: как же мы смогли вырваться… — объясняет Инга. — Поначалу все казалось не таким уж страшным. Мы с сыном поехали в подмосковный санаторий «Кратово», там были отличные психологи, раньше работавшие с нордостовцами. Приехали в Беслан в конце октября, и состояние ужаса вернулось.

Инга неспособна сходить даже зубы полечить — где люди, там ей страшно, она всех боится и подозревает, что «сейчас начнут соединять провода». Арсен кричит по ночам — он видит во сне террористов. И рисует лишь на одну тему: «наши» и террористы, и всегда побеждают «наши».

— А до теракта рисовал только горы, машины… — говорит Инга. — Дети собираются у нас дома и часами рассказывают друг другу одно и то же: кто как убегал, кто где сидел в спортзале… Мы еще неспособны осознать, какую травму они получили: рядом с нами, ТАМ, сидел такой же, как Арсен, третьеклассник — Заур Бициев — и незадолго до штурма умер от обширного инфаркта. От ужаса. Вот так…

— Может, надо стараться все забыть?

— А я не хочу забывать. — Речь Инги наконец становится энергичной. — Это предательство по отношению к погибшим. У сына шесть одноклассников похоронили, и его друга Зелима Чеджемова. Зелим видел машины с бородачами еще по дороге в школу и все твердил маме: «Не хочу в школу, не хочу, пойдем домой!». А мама Зелима, как каждая мама, настаивала. Тем не менее, зайдя в школу, она мне сказала: «Там какие-то подозрительные»… И вдвоем мы подошли к одной из учительниц, та спокойно ответила: «Сейчас вызовем участкового». Конечно, надо было разбегаться и дать детям такую команду. Но началась линейка, я уже стала бродить между людьми, охваченная дурным предчувствием, искала сына.

Зелим погиб, его мама выжила, и теперь чувство вины ведет ее, куда вынесет. Маме Зелима требуется экстренная психологическая помощь — чтобы не сойти с ума. Как и Инге. И Арсену. И тысячам других. Тем, кто был в заложниках. И тем, кто стоял за стенами школы. Кто хоронил. Кто вытаскивал. И не вытащил… У одних нет душевных сил жить дальше. У других — смотреть на них и понимать, что помочь не в состоянии. Нервы оголены у всех, но кидаться они могут только друг на друга. Больше не на кого — Беслан варится в собственном соку. При тотальной необходимости в психотерапии.

— Вы посещаете психиатра? — спрашиваю Ингу Харепову.

— Нет, для этого надо идти в поликлинику, а я не выдерживаю, где много людей. Боюсь.

— А по домам никто из них не ходит?

— Нет, это было только в самом начале.

 

Врачи

Один из двух практиковавших в тот день в Беслане был Казбек Борисович Гацолаев, доктор из московского НИИ психиатрии, суицидолог по узкой специализации.

— Вот это только буква «К»… Только одна «К», — много раз повторяет он, показывая три стопки «историй», лежащих на столе.

Он берет «историю» наугад, сверху:

— Заложница. Учительница. Были сильные ожоги. После больницы в Москве перевезли в Сербского с нарастанием тревожно-депрессивного состояния. 25 октября была выписана, 26-го уже была в Беслане и пришла ко мне: депрессия с возвращением в Беслан возобновилась…

— Суициды в городе есть?

— Есть. И я знаю, их может быть много — со временем, я долгие годы работал в кризисном стационаре. Вся эта буква «К» — она вся в скрытой депрессии. Не желают заводить разговор. Трудно хоть чем-то заняться. Малая инициативность. Целесообразности труда нет. За ними надо постоянно смотреть. Например, учительница-заложница, у которой погиб ребенок. Два с половиной месяца не выходила из дома. Или пациентка, у которой погибла дочь-школьница. Она шла через тела, искала свою дочку, она ее хоронила… Держалась. А потом вскрыла вены. Молодой человек — 32 года. Погиб маленький сын. Он участвовал в разборе тел, выносил раненых… У него ночные кошмары. Чтобы не видеть их, старался не засыпать. Но сколько можно не спать? Через три недели без сна вскрыл вены…

— Вы ездите по домам?

— Редко. Я сижу здесь. Надо ездить и по домам. Но некому.

Кабинет районного фтизиатра, где теперь стоит стол, за которым ведет прием Казбек Борисович, располагается в бесланской больнице, совмещенной с поликлиникой. Казбек Борисович укутан в дубленку и теплый шарф. Температура в кабинете, как на улице. Дует изо всех щелей, и трудно себе представить, что кто-то может расслабиться и расположиться к откровенности в такой-то обстановке.

— Кто оплачивает вашу работу?

— Никто. Иногда дают деньги на билеты. Кекелидзе (Замдиректора Института им. Сербского) дает. Командировочных нет. Зато у меня в палате тепло. — Казбеку Борисовичу выделили в больнице свободную палату для того, чтобы он там спал. — Но я все равно буду работать. Я должен прикрывать эту брешь. Я должен отдавать долги своему народу.

Казбек Борисович родом из Северной Осетии, хотя много десятилетий живет в Москве.

— А все врачи, у которых нет денег, уехали.

— У вас тоже нет денег?

— Да. Но у меня есть желание, и родственники тут.

Входит замерзшая девушка с бледным, уставшим лицом.

— Наша Оля, — с гордостью рекомендует Казбек Борисович.

Оля вымученно улыбается. Но при попытке завести с ней хоть летучий разговор резко огрызается.

— Никаких условий, вот она и… такая, — спокойно объясняет Казбек Борисович. — Работает и живет тут же.

Оля — доктор Ольга Вячеславовна — из Института Сербского (официально — ГНЦ социальной и судебной психиатрии им. В. Сербского), тоже из Москвы. Завтра заканчивается срок ее бесланской вахты — вахты в военно-полевых условиях. Ольга Вячеславовна также живет в свободной палате, она вся измотана, условий для работы и быта никаких, хотя доктор, который принимает на себя столько бед, просто ОБЯЗАН ИМЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ К ВОСПРОИЗВОДСТВУ СОБСТВЕННОЙ ДУШЕВНОЙ ЭНЕРГИИ.

Но у Оли такой возможности не существует. Оля работает вопреки обстоятельствам, на износ, героически, забыв себя, и о ней очень тепло отзываются в городе. Десятки людей, которым она уже помогла выжить… Оля — второй и последний доктор, который в этот день помогал бесланцам.

Еще в школе № 6, где теперь учатся дети из Первой школы, располагались студенты-пятикурсники из какого-то частного университета Санкт-Петербурга, они собирали материал для дипломов. Студенты мучают детей анкетами, но «мы им неинтересны», как сказала девочка-старшеклассница Фатимка, отрекомендовавшись так: «Та, которая давно мечтает о постоянной помощи психологов».

— Как давно мечтаете?

— С третьего сентября, — ответила Фатимка.

Студенты, надо сказать, не слишком заморачиваются, сохраняя свой внутренний мир, и даже живут во Владикавказе, ни на час после анкетирования не оставаясь в городе, посылающем сигналы SOS.

Еще — имеется в Беслане вахта. Сюда приезжают специалисты от имени «Союза женщин Дона», на деньги этой уважаемой общественной организации из Новочеркасска по ее найму.

Еще — каких-то детей, отбираемых по неясным критериям, регулярно возят во Владикавказ, где на базе интерната для умственно отсталых с ними общаются владикавказские психологи, осваивающие грант ЮНИСЕФ. Там их тоже не лечат — их там тоже исследуют как ценнейший материал.

Еще — на базе поликлиники работает Детская игровая: там четыре практикующих психолога, у которых трудовые соглашения на полставки до апреля. Фатима Багаева, сотрудник психоневрологического отделения бесланской поликлиники, — одна из них. Она ведет занятия с детьми, не зная, как это делать. И это не ее вина — она взялась, потому что никто не брался. На лице Фатимы — та же катастрофическая усталость, как и в Олиных глазах. Это груз трагедии, которую она ежедневно принимает на себя…

— Если не мы, то больше и некому, — объясняет Фатима. — Нам самим надо учиться. Нет навыков практического консультирования…

Аида Саламова, психолог и семейный консультант, родом из Беслана, давно живущая и работающая в Москве, сейчас приехала сюда по собственному почину, как и Казбек Борисович, только чтобы помочь своему народу знаниями и опытом, — Аида в шоке от увиденного:

— Совершенно очевидно: нужно, чтобы сюда срочно высадился экстренный десант психологов. Требуются мобильные группы немедленного психологического и психического реагирования. Подворный обход. Причем вахтовый метод тут не подходит, как мне кажется. Две недели поработал — уехал — передаешь пациентов другому… Эффекта не будет. Я знаю отличных врачей, в том числе и в Москве, которые мечтают работать в Беслане. И даже деньги они сами найдут, но им нужно формальное приглашение. А его нет…

Так кто же за это все отвечает? Кто главный в организации психолого-психиатрической помощи жителям Беслана, которую так бодро обещали по телевизору, но которой, выяснилось, нет в реальности? По крайней мере, в достаточном городу количестве?

 

Организаторы здравоохранения

Самый-самый главный — профессор Зураб Ильич Кекелидзе, заместитель директора Института имени Сербского. Господин Кекелидзе имеет для этих целей фонд — материальные возможности, и это здорово. Только где все это?

Понять не представилось возможным. Кекелидзе постоянно в Москве. Конечно, имеются план, документация, определены идеология и направления работы. Но реальностью, дающей эффект, остаются два работающих без всяких условий психиатра на город, где должен ежедневно иметь место сотенный десант психологов и психиатров с обязательным посещением домов и квартир.

Другой главный, после профессора Кекелидзе, — это Вячеслав Павлович Каргинов, главврач бесланской районной больницы.

— А почему закрыли телефон доверия? — спрашиваю его.

— Так туда никто не звонил… — отвечает главврач. — Его, собственно, и не закрыли, просто все сошло само собой на нет.

Люди в Беслане говорят совсем другое. Они относились к телефону доверия как к контактному каналу. Человек звонил — и звал на помощь. Чаще канал не срабатывал — выезд домой был не предусмотрен, и люди постепенно перестали набирать этот номер…

Объяснять главврачу все это бесполезно — он все время обижается:

— Негатив ищете?

— Нет. Просто люди жалуются…

— Они всегда жалуются. Сильные иждивенческие настроения… К нам за это время приезжал 101 специалист. Врачебный десант. Им платил тот, кто их направлял. Но сейчас этого уже не требуется.

Вячеслав Павлович давным-давно на своем месте, он привык работать, как привык, и его не собьешь.

— Зачем ездить по домам? — недоумевает главврач. — Психологической помощи у нас достаточно!

— Но люди так не считают. Может, попросить денег на организацию подворного обхода? Многие говорят, что не могут ходить в поликлинику, боятся быть, где много народа?

— Надо будет — пойдут. Значит, не очень надо.

Слушать главврача Каргинова нет никаких сил. Особенно когда он переходит в наступление.

— Вы что, хотите доказать, что вы больше печетесь о наших людях, чем мы?

— Ничего я не хочу сказать… Просто вижу, что только тут, в кабинете главврача, Казбек Борисович снимает все свое утепление — у начальства натоплено. Доктор Гацолаев оттаивает на глазах у Каргинова и милой в общем-то женщины, заместительницы главврача по поликлинике, на чьей территории, собственно, и мучается психиатр Гацолаев.

— Ну и что? Холодно, оказывается! — парирует поликлиническая дама все упреки. — Сегодня отопление сломалось! Завтра починим.

— Вы — член общественной комиссии по распределению средств, поступивших после теракта в адрес Беслана? — Это вопрос Каргинову. — Может, все-таки попросить на организацию десанта экстренной психолого-психиатрической поддержки в Беслане?

— Зачем просить? — отбивает главврач. — И прямо на больницу после теракта пришло много денег. У нас свои есть.

— Так почему бы не потратить?

— Когда потребуется — потратим. Сейчас всего достаточно.

Все, говорить больше не о чем. Имеющиеся в наличии организаторы здравоохранения не могут быть признаны эффективными управленцами. Да, они вынесли на своих плечах первичную хирургию и сортировку сотен пострадавших. Да, они показали себя героями в сентябре. Никто не отрицает и не спорит с этим. Но теперь дело не в готовности к подвигу — сейчас время кропотливого, внимательного, ежечасного труда с целым городом, когда таблетками, пусть и лучшими на свете, откуда только не присланными, — этим уже не обойдешься. И тут не только Каргинов, но и федеральный Минздрав оказался не способен ничего наладить, пустив все на самотек. Государство свело свои усилия к формальному минимуму. Хотя Беслан умолял и умоляет: «Спасите наши души!». И в ужасе думает, как будет встречать этот Новый год. Один на один с собой.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera