Сюжеты

Вадим ГАЕВСКИЙ: «НАША ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДОБРОСОВЕСТНОСТЬ СОМНИТЕЛЬНА»

<span class=anounce_title2a>ТОЧКА ЗРЕНИЯ</span>

Этот материал вышел в № 03 от 19 Января 2006 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Поводом для беседы с Вадимом ГАЕВСКИМ, известным историком и авторитетным критиком театра и балета, стало вручение ему премии имени Кугеля. Интрига в том, что премия «Критик года» учреждена актерским цехом, и вручающие в Доме литераторов...

Поводом для беседы с Вадимом ГАЕВСКИМ, известным историком и авторитетным критиком театра и балета, стало вручение ему премии имени Кугеля. Интрига в том, что премия «Критик года» учреждена актерским цехом, и вручающие в Доме литераторов сетовали на то, что взоры мэтра обращены в основном к истории и что им недостает его оценок.

 

— «Да что там, рецензии пишутся в ночь за чашечкой кофе», — эта фраза не слетает с уст самых умных актеров.

— Согласен, кроме одного — количества: «чашечки кофе». Очень много чашечек кофе выпивается ночью. Да, газетная критика сегодня лидирует, но вся газета строится так же. Газетная рецензия, говоря булгаковскими словами, первой свежести; классическая журнальная рецензия, которая выходит через два-три месяца, тоже рецензия первой свежести. А рецензия журнальная, которая выходит через полгода или даже через год, никому не нужна — ни журналу, ни театру, ни автору. Но так складываются обстоятельства: в таких обстоятельствах работают Наталья Казьмина в Москве, Елена Горфункель в Петербурге, обе — лауреаты премии имени Кугеля, нашего знаменитого коллеги. А газета не нами придумана, она выдвигала своих виртуозов. Я полагаю, что нехватка времени не мешает, а помогает журналистам. В условиях стресса мысль работает быстрее и решения принимаются самые верные. А плюс к тому — необходимый газетный лаконизм. Все мы помним, как Хемингуэй говорил о пользе для начинающего писателя работать в газетах. И, наоборот, главный порок многих журнальных статей — утомительное многословие, в котором теряется мысль и исчезает сам предмет анализа и оценки. Другое дело, что у журнальных критиков есть время подумать.

— А что вы ответите многим убежденным, что существуют заговоры критиков, что вокруг заказные тексты?

— Это разные вещи. Я слышал много претензий к критике от актеров и режиссеров и утверждаю: больше всего этих претензий предъявляют очень плохие актеры и еще более плохие режиссеры. По радио «Эхо Москвы» я слышал мнение плохого актера, довольно известного, который задавался вопросом, демонстрируя свою эрудицию: «Где сейчас Марковы и Алперсы?». Я хотел ему тут же ответить: «Там же, где сейчас Михаилы Чеховы и Хмелевы. Они гуляют все рядом. Вас туда не пустят». Когда московский режиссер, за последние годы обогатившая наш театр спектаклем «Зайка-зазнайка», заявила по радио, что нет сейчас театральной критики, я хотел сказать: «Есть театральная критика. Вот вашего театра нет, и очень давно. И перестаньте обижаться». Более захваленного поколения нет: все «выдающиеся», все «замечательные», многие «великие». И все хвалят друг друга. Вообще-то это дурной признак — самозванства и самообмана. Настоящим талантам фимиам в такой дозе не нужен. И настоящие таланты критики не боялись. Вы не представляете, что было, когда начинался МХТ; какие статьи писал Кугель, когда начинал Мейерхольд! При этом никто друг друга на дуэль не вызывал.

Заказных статей сколько угодно. Доказать я не могу. А халтурных спектаклей в антрепризах? Та же самая система. Глубокоуважаемая Татьяна Москвина, которая поносит критиков, говоря, что они создают дутые репутации, а сама пишет блистательные статьи, не совсем права. Дутые репутации создает не критика, не надо преувеличивать ее роль, их создают сам театр и толпа. А критика, малодушная критика, подчинила себя мнениям толпы. Или же установкам своей газеты.

— Вы считаете, что есть какие-то установки?

— Я не считаю, я это знаю.

— Вы же чего-то недоговариваете?

— В этом вопросе не надо ничего договаривать. Всем все и так ясно.

— Так почему критика не создает кассы, как в Англии, например?

— Наша задача — вовсе не создавать репутацию, а поддерживать новое, если оно вызывает бешеное сопротивление, как в послесталинской эпохе. Мы грешили против истины, не позволяя себе сказать слов правды об Эфросе и о Любимове, потому что с ними было связано будущее. Потому что любая критика немедленно использовалась бы против них. У Георгия Александровича Товстоногова были спектакли замечательные, а были не замечательные, кто-нибудь когда-нибудь сказал о незамечательных спектаклях в ситуации, когда его преследовал Ленинградский обком? Поэтому наша профессиональная добросовестность довольно сомнительна! Иначе и быть не могло. В данном случае друг в искусстве дороже, чем истина, а истина пусть выяснится потом. Другая задача содержательная — а в России важен смысловой, семантический анализ явления — вывести обсуждение театра на уровень общекультурный, иногда философский. Цеховой критики у нас — раз и обчелся. А там критика — ну Тайнен божественный был критик! — не выходит за пределы надобностей деловых: во Франции критика может убить спектакль, в Америке критики гораздо более значимые. Но это в чистом виде журналистика со своими острословами.

— У нас, как известно, журналистика больше журналистики.

— Три газеты, которые я читаю: «Время новостей» — регулярно, «Известия» и «Коммерсантъ» — время от времени. Читаю обычно все, и культурную страницу в том числе: меня интересует и драматический театр, и балетный. В этих газетах работают по паре удачных рецензентов: Александр Соколянский — Анна Гордеева, Марина Давыдова — Ольга Гердт, Роман Должанский — Татьяна Кузнецова. На мой вкус я бы ограничился этим списком. Это не значит, что с ними я всегда согласен, а с некоторыми у нас были перепалки принципиального характера.

— А в чем их смысл?

— Современная критика, передовая, которая мне так нравится, поддерживает только то, что она считает авангардным. И считает своим профессиональным и даже нравственным долгом дезавуировать то, что авангардом не является, что поддерживает связь с прошлым нашего театра. Даже Любимова, даже Фоменко. Самая фундаментальная и репрезентативная книга Марины Давыдовой «Конец театральной эпохи» подводит черту и ставит точку. Это жесткий призыв: то время прошло, пришло время деятельных людей, которым не до нашей ностальгии, хватит нам рассказывать все эти легенды. Я считаю, что это неправильно. Никакая эпоха не кончилась, пока она хотя бы в нашей памяти. Меня пугает, что из моей жизни исчезли классики предыдущей эпохи, и я хочу заниматься возвращением имен. Иначе это приводит к безответственности режиссера, невежество не есть добродетель. Повторяю: меня гораздо больше не устраивает, что происходит в современном театре, а не что происходит в современной критике. Я могу пошутить: новая драма, которую поддерживает критика, состоит в основном из матерщины. Мы обсуждаем на семинаре со студентами в РГГУ, в чем ее несостоятельность, и вот мой ответ: «Пока они не придумают нового ругательства, я не буду считать их новой драмой. А пока они матерятся так, как матерились сто и двести лет назад, какая же это новая драма?».

— Бывали случаи, когда люди театра ценили человека пера не за похвалу себе, а за сам труд?

— Самый очевидный пример. На 60 лет Юзовского собралась вся театральная Москва в Доме актера. Кто? Все народные актеры, режиссеры довоенного, военного, послевоенного театра. Он шел вторым номером в списке критиков-космополитов, отлученных от театра, — это был акт поддержки и солидарности. И благодарности за то, что его критические статьи резко отличались от макулатуры, которая заполонила газеты. За живой дух, за живое слово. И кроме того, Юз умел ценить и анализировать актеров. Даже когда с ними не соглашался. Это не портило отношений. Умение неоскорбительной правды — забытое качество. Юза за это обожали.

— Но вы не отрицаете сегодня некоторого процента грубости?

— Это как сказать. Все зависит от предмета. Иногда приходится быть грубым. Но нередко — даже слишком часто — грубость непозволительна и лишь свидетельствует о профессиональной несостоятельности рецензента. Другое дело, что уровень допустимого сейчас превысил то, что раньше считалось допустимым. Не только у нас, во всем мире. В драматургии всего мира, в языке, которым пользуется драматургия. Многие табу исчезли. Почему вы думаете, что критик должен быть вне этого процесса? Противостоять ему очень трудно, особенно если работаешь в газете. Особенно если газета адресована массовому читателю. Это балансирование на проволоке не всем удается.

Давайте предположим на один миг такую ситуацию: вдруг во всех наших газетах исчез бы жанр критических статей. Кстати, такая вещь произошла в Третьем рейхе, когда была официально запрещена театральная и кинокритика. Что-нибудь у нас изменилось бы в театре? С моей точки зрения, ничего. Что-нибудь изменилось бы в нашей культуре? Очень много: культура обеднела бы мгновенно. Я как читатель и ее потребитель, а не как соучастник культурного процесса почувствовал бы себя обедненным и ограбленным. Почему? Потому что наша критика — и наши обиженные режиссеры и актеры должны это понять — существует не только для них. Она существует для тех, кто живет в нашей отечественной культуре.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera