Сюжеты

ПРОСМОТРЕНЫ И ЗАБЫТЫ

<span class=anounce_title2a>КИНОБУДКА</span>

Этот материал вышел в № 08 от 06 Февраля 2006 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

Я и сегодня помню тех, с кем однажды, почти нечаянно, меня свел случай и кто теперь уже навсегда остается со мной…Начиналось последнее десятилетие ХХ века: время неумеренных ожиданий, нищих прилавков, энтузиазма, заставившего многих...

Я и сегодня помню тех, с кем однажды, почти нечаянно, меня свел случай и кто теперь уже навсегда остается со мной…

Начиналось последнее десятилетие ХХ века: время неумеренных ожиданий, нищих прилавков, энтузиазма, заставившего многих помолодеть, и будоражащих предчувствий большой смуты. Было «страшно, но весело».

Ощущение причастности к большим событиям отнюдь не пресекло интереса к тому, что было главным для меня — жизни кино, в те годы переживавшего то ли подъем, то ли кризис. Именно тогда упоенные свободой (читай — бесцензурностью) кинематографисты вступили в отчаянную и несколько запоздавшую борьбу с тоталитаризмом, бесповоротно (по их мнению) исказившим каждую человеческую личность.

В один из этих холодных весенних дней мне сообщили о показе на «Мосфильме» новой картины под странным для слуха названием «Нога» и посоветовали ее непременно посмотреть. Не без труда нашла просмотровый зал, никому не была представлена, но пропущена и примостилась в угловом кресле. Кого-то ждали.

Спустя минуты в зал вошла молодая женщина с девочкой, видимо, дочерью. Погас свет, зажегся экран, фильм начался.

С первых же секунд, еще на титрах, возникло странное физическое ощущение: словно бы тебя берут в полон, выдернув из реальных обстоятельств, а захватив, заставляют пережить то мгновения счастья, то ужаса, то душевного паралича, когда, как во сне, ты бессилен что-либо совершить по своей воле.

Просмотр закончился в полной тишине. А потом, когда довольно долго благодарили авторов, которых я наконец-то сумела опознать, обнаружила, что все еще сижу на своем месте. Из ступора меня вывел горячий, почти истеричный спор той женщины с ребенком и смуглого сухопарого брюнета. Я вывела девочку из зала, почти раздраженно размышляя о том, что это за мать, которая решилась привести дочь на этот просмотр. Вскоре хлопнула дверь, женщина подхватила девочку и утащила ее с собой. В коридоре ко мне подошел последним вышедший из зала брюнет: «Я — Никита. Выпить хотите?». Более уместного вопроса задать в ту минуту было нельзя.

Расположившись на лавочке перед производственным корпусом «Мосфильма», мы болтали бог весть о чем. Киновед (как и интервьюер) во мне умер, а интерес к собеседнику — режиссеру Никите Тягунову — становился все более сильным. Его анекдоты и рассказы о приключениях, придуманных или пережитых, оставили в памяти впечатление восторженное. Уже начинало темнеть, когда мы наконец расстались, обменявшись телефонами и вроде бы договорившись о будущей встрече.

Встреч этих было немного. И дважды готовясь к серьезному разговору, оказывалась только слушательницей. В зависимости от расположения духа тональность его монологов чрезвычайно разнилась. После получения приза в Потсдаме, отнюдь не пребывая в упоении от успеха, на мои сетования: «Может быть, хватит туризма? Начинать следующую работу пора», — очень устало согласился: «Пора». И при всей какой-то болезненной изнуренности начал говорить не столько о замысле новой работы, сколько об очередной борьбе за финансы, о неопределенности положения. Тоска, им владевшая, передалась и мне. Потом, в разгар лета, раздался звонок: Никита умер…

Во мне скорбь боролась с глубокой горечью и обидой: он ушел, не попрощавшись, ушел, только начав, ушел, оставив всего один фильм, который и по сегодня теребит мою душу.

 

Женщина с девочкой, оказавшаяся сценаристкой фильма, вошла в мою жизнь чуть позже. Ее имя — Надежда Кожушаная, и этому имени кинематограф обязан многим.

Невысокого роста, тонкая, с характером твердым, а языком резким и нелицеприятным, она ко времени нашей встречи уже была известным сценаристом, любимой ученицей Валерия Фрида, в общем мнении представлялась неуправляемой и своевольной. Даже на светских приемах Надя всегда оставалась самой собой: была не как все одета, сама выбирала тех, с кем хотела быть, с ними тоже особенно не церемонилась, но вдруг могла оказаться поразительно, по-детски обиженной, беспомощной, но не терпевшей утешений.

Помню ее жесткие слова, почему сейчас нельзя делать фильмы о чеченской войне. Нельзя — и все. (Позже она написала об этом статью.)

Помню, как из Дома кино Надя увезла меня к себе домой, и мы просидели до утра: она читала фрагменты сценариев. Мало что усвоив — слушать любой текст сложно, особенно ее, насыщенный непредсказуемыми поворотами, выразительными, афористичными диалогами, абсолютно оригинальный и самобытный, — я испытала редкое мгновение счастья от встречи с творцом миров, с даром столь же очевидным, сколь маловостребованным современным отечественным кино. (Она была доверчива, и ее часто обманывали, проекты забирали и исчезали навсегда не только наши, но и иностранные посетители.)

Помню, как сетовала на завершенные и, по общему мнению, успешные проекты («Зеркало для героя», «Прорва» и другие), которые, по ее мнению, оказывались либо недостаточно понятыми, либо вовсе искаженными.

Помню, как в доме Нащокина, выдернув из толпы, заставила читать фрагмент так и не завершенного сценария «Пенальти», причем внимательно следя за выражением моего лица, что вообще трудно вынести. …Над героиней истории с ее согласия проводят эксперимент на выживание. Раз в неделю (или в месяц?) к ней приезжает отец, ничего не понимающий в происходящем, и, как прежде в пионерский лагерь, привозит в авоське фрукты и печенье. Это был только один эпизод, но его мощь, пронзительность и психологически-абсурдистская техника (персонажи говорят на разных языках, мешают друг другу и любят друг друга) заставили меня заплакать. Почти с торжеством Надя забрала у меня рукопись и, уходя, произнесла: «Получилось!..».

Помню ее жесткие перепалки с Алексеем Германом на каком-то сценарном конкурсе, ее нетерпимость ко всему, что казалось ей фальшивым или притворным. Могла уйти, не закончив спора, но посчитав его исчерпанным.

Так она и ушла однажды совсем…

 

Теперь, спустя годы, возвращаясь к фильму «Нога», в титрах которого дана ссылка на Фолкнера, фильму, который в силу диких обстоятельств времени так и не дошел до зрителя и который сегодня представляется одним из редчайших в 90-е авторским замыслом, в нем пытаюсь отыскать не столько художественные достоинства, но прежде всего отгадку тех смыслов, тех признаний, которые оставлены нам его главными создателями. И тех вопросов, на которые нам уже тогда нужно было дать ответ.

Поистине странная история, имеющая отношение отнюдь не только к Фолкнеру, но и к Гоголю, и к Стивенсону, и к столь беспокоившей мировую поэзию, и русскую в особенности, теме двойничества. История, имеющая прямое отношение к реалиям нашей жизни — войне в Афганистане, ко всякой (прошедшей или будущей) войне, к человеку, оказавшемуся раздвоенным в буквальном смысле в результате своего в ней участия. В этом, полагаю, и есть главное авторское откровение.

…Счастливый тем, что молод, что может участвовать в приключениях, безоговорочно готовый выполнять приказы, — таким появляется герой-призывник на экране. Ему и весело, и страшно, как Пете Ростову перед сражением. По военному долгу — война есть война — сметет советский танк поселение, не милуя ни врагов, ни мирных жителей. А затем последует роковое возмездие: открыв чемодан, лежащий на дороге, герой подорвется на мине, потеряет ногу. И эта нога обретет автономное существование, станет его фантомом-двойником, его альтер эго, воплотит в себе все зло и цинизм. Окажется целым по отношению к своему одноногому создателю, будет подменять его, издеваться над ним, преследовать его и в конце концов заменит его полностью.

Неправедность миропорядка, когда за эту неправедность должен расплачиваться не только виновный, но и участник, вовлеченный в ад происходящего не по собственной воле, а по долгу перед отечеством, обнаруживается в киноповествовании, сделанном не столько в бытовом, сколько в метафорическом ключе, использующем фантазийное, мистическое для схватывания не частного случая, а мучительной, фатальной, неразрешимой и вечной проблемы. Сколько уже раз пожинали наши соотечественники плоды подобных предприятий и сколько среди нас и сегодня оказывается таких нелюдей-«ног», принявших человеческий облик и превращающих общее обыденное существование в бессмысленный кошмар.

Слышим ли мы откровение художников или нам мешают его услышать?

Удается ли нам хотя бы понять авторское, художественное сообщение? Ведь какая тревога звучит уже на титрах в экспрессивной музыкальной увертюре. Как последовательно и внятно развертывается повествование, в котором от первых узнаваемых кадров жизни обычного городского двора и населяющих его обычных подростков с их балагурством, мальчишеским доверием к будущему путь лежит в гибель физическую или духовную. И как мастерски воплощен и житейский контекст, и вторжение в него инфернальных сил, как виртуозно сыграны главные роли Охлобыстиным, придумавшим для этого фильма псевдоним Иван Чужой, Петром Мамоновым. Как без всяких аттракционов вводится в историю персонаж-призрак, в финале картины моющий ноги в источнике на фоне роскошного, источающего ароматы трав и земли пейзажа. И как улыбка фантома несхожа со счастливым выражением героя, который тащит на себе пограничный столб и поет во всю глотку от переполненности жизнью.

 

Потрясение, испытанное после просмотра, сохраняется по сегодня. И хоть Надя Кожушаная ярилась после просмотра — ведь это было ее детище, а свое сценарист всегда видит чуть (или совсем) иначе, чем режиссер, пожалуй, единственный раз я увидела художников одной крови. И быть может, продлись их сотрудничество, они успели бы сказать людям еще много доброго и много горькой правды. И не впадало бы наше кино то в морок «чернухи», то в экстаз утешительства или развлекательности, а поспевало бы оставаться частью культуры, всегда озабоченной судьбой человека.

И последний нелепый и бессмысленный вопрос: почему самые даровитые, самые нужные и мудрые художники уходят из жизни так рано? И почему мы позволяем себе о них забывать, несмотря на оставленное ими творческое и нравственное наследие?

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera